Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее - Алена Шашкова

— Удовольствие — непозволительная роскошь для шадхара, — говорит он.

— А кофе — это необходимость, — отвечаю я. — Как и настой, который я вам приготовила. Вы не можете не признать, что вам после него стало легче. Головную боль нельзя терпеть.

— Вы ставите диагнозы так же уверенно, как накладываете повязки, — замечает шадхар.

— Это потому что я права в обоих случаях.

Он снова делает глоток. Смотрит в огонь. Молчит, но молчание это другое — без привычного колючего напряжения. Просто тишина двух людей, которым, кажется, не обязательно говорить.

И это греет душу. Кажется, что стол, который разделяет нас, стал короче. Что стоит нам протянуть друг у другу руки, и мы сможем коснуться кончиками пальцев.

Но страшно — что будет, когда между нами сломается лед привычного противостояния? Нужно ли это?

— Вы молодец, неара Торн, — вставая, произносит шадхар. — И спасибо.

В этот момент я сама еле могу поднять челюсть с пола, поэтому не успеваю ничего ответить Кайану, когда он покидает кухню.

Я еще некоторое время смотрю на тлеющие угли в печи, а потом возвращаюсь в спальню. Снова привычный ритуал: подбросить дрова в камин, умыться, проверить, что Бродяга уже устроился у меня в ногах.

— Хватит толкаться!

— Подвинься, мне даже лечь некуда!

— Вот нечего было шадхара защищать, спал бы сейчас там!

И, наконец, залезть под два одеяла.

Журнал матери Элис оставляю рядом с горящей лампой. Почитаю утром.

Несмотря на все переживания дня и кучу мыслей, клубящихся в голове, засыпаю быстро и без сновидений.

Из оранжереи доносится стук молотка и время от времени бормотание Бенджи. Он сделал все, что приказывал шадхар и уже позаботился об Ониксе. Кстати, сам Кайан оседлал сам коня и уехал куда-то, приказав на улицу без него даже носа не высовывать.

Нового снега не выпало, чистить дорожки было не нужно, поэтому Бенджи решил не тратить время впустую. Он взял инструменты и осмотрел основные проблемы, отметив для себя, с чего начать.

Я попросила его не рисковать и быть аккуратнее, тем более что рука еще не зажила. Но парень отмахнулся.

Так что я теперь регулярно прислушиваюсь, а иногда и заглядываю в оранжерею, чтобы убедиться, что все хорошо. Но сама продолжаю разбираться с лабораторией. Мне нужен чистый перегонный куб, а без вложений сил его не получить.

Поэтому я очищаю змеевик уксусом, соскребаю со стенок пленку масел и ставлю кипятиться со щелоком из золы. Небыстро, но должно быть эффективно, иначе все старания бессмысленны.

А пока это все кипит, я сажусь с журналом матери Элис. Глаза скользят по знакомым и незнакомым рецептам, в которых половина ингредиентов подобраны в соотношении «на глаз». Безобразие.

Но взгляд цепляется за пометку на полях:

'Третий флакон наперстянки. Спрашивала Марту — говорит, не брала. Сама тоже не трогала. Точно помню, что флакон был почти полный. Исчез".

Дата. Три недели до смерти матери.

«Снова проверила. Флакона нет вовсе. Кто-то взял. Или я схожу с ума от усталости».

Последняя запись о наперстянке.

Наперстянка. В больших дозах — яд. Дигиталис. Симптомы отравления очень похожи на сердечную недостаточность. И это могло бы объяснить, как у сравнительно молодой и работоспособной женщины могло внезапно остановиться сердце.

Я аккуратно закрываю журнал, кладу ладонь сверху, как будто боюсь, что эти строчки выскользнут и растворятся в воздухе. Сижу, глядя перед собой.

Эти записи — не доказательство. Только подозрение. Мне нужно что-то более серьезное.

Смотрю на последнюю пометку о наперстянке в журнале — за пару дней до смерти. Крауг точно знал, как постепенно сводить в могилу мать Элис. И делал это методично. Но тут… больше было похоже на острое отравление большой дозой.

Я выхожу в кабинет. Кайана нет. На столе — идеальный порядок, и мне придется постараться сделать так, чтобы он не заметил, что я что-то искала в документах.

Тут — документы на землю, отчеты, налоги… Все с гербовой печатью — не то.

В другой стопке — счета, которые вела мама. Тоже не то.

А вот третья — расписки Крауга. Я аккуратно перекладываю их, рассматривая даты. Шорох бумаги кажется мне грохотом. Или это так грохочет мое сердце?

— Ищете что-то конкретное, неара Торн? — раздается за спиной тихий, вкрадчивый голос. — Или просто решили проверить, насколько велико мое терпение?

Я замираю. Сердце подскакивает к горлу. Медленно поворачиваюсь.

Кайан стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Он не выглядит злым. Он выглядит… опасным.

— Вы не запрещали трогать документы, шадхар Рад’Исент, — голос чуть дрожит.

Но это правда: выходить за пределы поместья — запрещал, ходить в оранжерею — запрещал, трогать документы, которые, по сути, мои, — нет.

— Но до этого вы и не стремились ознакомиться с ними. Что-то изменилось? Или их нужно было просмотреть именно в мое отсутствие?

Кайан отталкивается от косяка и делает шаг ко мне.

— А вам обязательно в каждом моем действии видеть подозрительные намерения? Еще скажите, что я заставила вас уехать с утра, — я откладываю документ, который держала в руках.

Шадхар оказывается прямо передо мной, глядя сверху вниз по своему обыкновению. Сердце пускается в галоп, а ощущения обостряются. Запах, жар, мурашки.

— Хочу напомнить, что вы все еще под следствием, — с легкой хрипотцой произносит Кайан. — Подозреваемая.

Игра слов. Но даже если в первый момент в его голосе я слышала угрозу, то теперь вижу, что все это больше напускное. Настороженность, выработанная годами, и недоверие, оставленное какой-то раной предательства — он как-то об этом упоминал.

Кайан не верит, что я причастна к контрабанде, даже если сам хочет себя в этом убедить.

Если бы у него была цель от меня избавиться