Искупление (ЛП) - Ева Симмонс

Его пальцы слегка проникают внутрь, прослеживая чувствительную кожу внутренней части бедра. Я оглядываюсь через плечо и вижу, что он смотрит на мои губы. Он так пристально смотрит, как я смачиваю губы, что у меня пульсирует между ног.

— Это всего лишь юбка. — Я притворяюсь невинной. — Если кто-то так отчаянно хочет увидеть мои трусики, то, наверное, я сделала им одолжение, когда залезла на него.

— Главное, чтобы не увидели, что под ней. — Рука Алекса скользит ниже, медленно поднимаясь по моему бедру, пока не доходит до ткани, прикрывающей то место, где я так хочу его.

— А что, если увидели? — Я задерживаю дыхание, когда он прижимает большой палец ко мне. — Ты не ответил на мой вопрос, когда я спросила, что между нами происходит. — Я слегка раздвигаю колени, приглашая его войти. — А что, если кто-то еще захочет посмотреть? А что, если захочет потрогать?

Алекс напевает. Это зловеще и мрачно. Он оставляет след мурашек на моих руках, когда прижимается к моей шее и целует меня. С каждым подъемом и опусканием лошади он двигается вместе со мной. Прикасается ко мне. Целует меня. Покусывает ту, часть меня, что находится в пределах досягаемости. Все это время его рука не покидает место между моих ног.

Лошадь опускается, и Алекс смотрит на меня с грозой в глазах.

— Они не смогут до тебя дотронуться, даже если попытаются.

— Как Окси не смог? — почти шепотом.

Я боялась задать этот вопрос снова после того, как затронула эту тему в Монтгомери. Тогда он отреагировал не лучшим образом, и сегодня может быть не лучше. Но я должна знать правду.

Как далеко Алекс готов зайти ради меня?

Лучше сказать, как далеко он уже зашел?

— Никто, — отвечает Алекс.

Прежде чем я успеваю спросить больше, его рука скользит между моих ног, он оттягивает кружево в сторону и погружает два пальца по костяшки в мое лоно. Лошадь наклоняется, погружая их еще глубже, и я теряю дыхание.

Мы в тени, но мы далеко не одни, когда он сгибает пальцы и достигает мест, которые развязывают все мысли. Распутывают все эмоции.

Штанга принимает на себя мой вес, когда лошадь движется вверх и вниз, и я скачу на руке Алекса. Его язык скользит по моей шее, и он сливается с лошадью. Он синхронизирует свои движения с волнами. Он катает большим пальцем по моему чувствительному клитору, погружая еще один палец в мою киску и тщательно обрабатывая меня.

Я замыкаюсь.

Звезды мерцают.

Вселенная кровоточит в хаосе тьмы.

Большой палец Алекса качается, и когда он снова сгибает пальцы внутри меня, я становлюсь звездной пылью, возвращающей свет ночному небу.

Горящая.

Взрывная.

Алекс закрывает мне рот свободной рукой, когда я начинаю кричать. Но когда я встречаюсь с его глазами, я не чувствую стыда. Он гордится тем, что полностью разбил меня.

— Кто-нибудь может увидеть. — Я все еще задыхаюсь.

Голова кружится.

Алекс напевает, вытаскивает пальцы и сует их в рот, чтобы слизнуть с них мою слюну.

— Главное, чтобы они не прикоснулись.

Он хватает меня за волосы, прижимается к моим губам и высасывает из них весь воздух. Заставляет меня почувствовать на языке свой вкус, пока он владеет моими губами в темноте. Мы размыкаемся только когда карусель замедляется.

Карусель останавливается, но мое сердце все еще кружится.

22

ЕСЛИ ТЫ ХОРОША

МИЛА

Огни карусели ярче, люди спускаются с лошадей. В суматохе Алекс не ведет меня к краю, как я ожидала. Он тянет меня к центру.

Мы сходим с главной платформы на другую, которая не вращается, как остальные.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что мы не можем здесь быть, но он прижимает меня к зеркалу, открывает панель и тянет меня в круглую комнату.

В центре карусели темнее, и пространство тесное. От одной стороны до другой всего около двух метров. В центре находятся шестерни, которые приводят карусель в движение, а вокруг них проходит узкая дорожка.

Все пространство обшито зеркалами в слоновой кости, через которые можно видеть карнавал вокруг нас.

— Они не могут нас увидеть, — успокаивает меня Алекс, подтверждая мои мысли.

— Я никогда раньше не была в этой части карусели. — Это удивляет даже меня, ведь я видела все уголки почти всех аттракционов на карнавале.

Хотя этот немного больше, чем карнавал, который устраивают мои родители. Не могу себе представить, сколько труда потребовалось, чтобы все это перевезти.

Алекс наблюдает, как я хожу по маленькому кругу вокруг шестеренок. Я прослеживаю изогнутые края зеркал от пола до потолка, пока не останавливаюсь перед ним.

— Ты действительно пришел сегодня. — Моя улыбка искренняя, уязвимая и пугающая.

Он заправляет мне волосы за ухо. Удивительно нежный жест от человека, который, как я знаю, способен на все, кроме этого.

— Ты же этого хотела.

— И это имеет значение? — Я смачиваю губы. — Все, что мне нужно, — это попросить тебя прийти, и ты придешь?

— Что-то в этом роде. — Он ухмыляется.

Нет... улыбается.

Это просто потрясающе.

Вокруг нас лошади начинают кружиться. Шестерни скрипят, заполняя тишину. Металл скрежещет, когда карусель набирает скорость, а я стою неподвижно в центре с Алексом. Окруженная масками и играми, в то время как Алекс снял свою ради меня.

Он показал мне частичку правды. Подарил мне свой голос.

— О чем ты думаешь? — Алекс касается моего лица костяшками пальцев.

Он редко позволяет мне прикасаться к себе, но сам без проблем исследует меня.

— Когда мы были в доме твоих родителей, ты ничего не сказал своей маме.

— Мне нечего ей сказать.

— Ни ей, никому?

— Никому, наверное.

— Но со мной ты разговариваешь?

Его пальцы скользят по моей шее, остановившись на середине горла.

— Ты не просто кто-то для меня, Мила Бьянки.

Я действительно не знаю, как это понять, но надеюсь, что темнота в комнате скрывает румянец, заливший мои щеки.

— Я единственный человек, с которым ты разговаривал после суда?

Алекс кивает, и я беру его руки, которые опустились по бокам. Я ценю, что он не отдергивает их, когда я переплетаю наши пальцы.

— Спасибо, что доверяешь мне. — Я не могу представить, как это трудно для него и почему он решил довериться мне.

Но я приближаюсь к нему, и Алекс делает то же самое.

Что это значит, если травма сближает двух людей?

Это токсично?

Мне это важно?

Мы оба слишком разбиты, чтобы исцелиться, поэтому ни один из нас не ищет кого-то, кто сделает его цельным. Я бы согласилась на