Пообещай мне это - Ханна Берд

— Разве ты один? — вздыхает она. Я слышу, как она шевелится, разворачиваясь ко мне.

Улыбка на моём лице становится чуть шире. Когда-то она была открытой книгой, которую я мог читать, когда захочу. Теперь этот крошечный жест, просто то, что она повернулась ко мне, кажется подарком. Я украдкой бросаю на неё взгляды, стараясь запомнить каждую черту новой версии Лео.

— Ты изменилась.

Она закатывает глаза. — Ты тоже.

И тут меня осеняет: она ведь не знает нового меня. Отца. Ответственного. Успешного в работе. Она знает только те стороны, что я ей показал, и, по правде говоря, не лучшие.

— Привет, я Каллум, — говорю я, протягивая руку. Она медлит секунду, потом всё же пожимает её. — У меня есть четырёхлетняя дочка Ниам, она — свет моей жизни. Работаю управляющим в судоходной компании у дяди, и прежде чем ты подумаешь — нет, это не блат. Это мне один важный человек объяснил. Люблю кататься на велосипеде летом, а зимой охотиться в старом домике деда. Похоже, у меня аллергия на молочку. — Голос становится торжественно мрачным, и она смеётся. Я останавливаю машину на перекрёстке и поворачиваюсь к ней. — И я, кажется, полный засранец по отношению к женщине, которая разбила мне сердце.

Смех исчезает из её глаз. Они становятся глубокими, как водная гладь — манящими и опасными.

Она крепко сжимает мою руку и встряхивает пару раз.

— А я Леона. Разведённая. Безработная. Пыль на ветру. И мне жаль, что я разбила тебе сердце.

Глава девятнадцатая

Леона

Моего внутреннего смятения достаточно, чтобы протрезветь.

Он бы никогда не солгал мне, и от этого больнее всего — потому что я не могу сказать о себе того же. С тех пор как узнала, что беременна, я только и делаю, что лгу. Лгу Каллуму, лгу родителям, лгу самой себе.

Я хочу поверить ему, поверить, что заслуживаю чего-то хорошего. Но боюсь, когда он узнает правду, он сам перестанет в это верить.

Его глаза покрасневшие, как всегда, когда он на взводе, кожа усыпана веснушками и пылает. А эта чудесная светлая шевелюра — в беспорядке, взлохмаченная раздражёнными пальцами. Мне хочется прикоснуться, разгладить все эти острые углы, успокоить. Хочется убежать как можно дальше от этого мужчины, который заставляет меня чувствовать слишком много — больше, чем может выдержать моё хрупкое сердце.

Я настолько погружена в мысли, что не замечаю, куда мы едем, пока он не сворачивает на знакомую подъездную дорожку. Я ожидала, что он отвезёт меня в гостиницу, но фары выхватывают из темноты сказочный фасад его уютного домика. Он объезжает дом сбоку и паркуется. В лунном свете я различаю верхушки кустов гортензий, выглядывающих из-за калитки сада.

Воздух вырывается из груди. Глаза щиплет от подступивших слёз.

Каллум прослеживает мой взгляд и улыбается, когда замечает, как ветви гортензий колышутся на ветру.

— Ты всегда любила эти цветы. Я рассказывал тебе, что дед помог маме посадить их в подарок бабушке на День матери, когда она была маленькой? — его голос чуть дрожит, и я поворачиваюсь к нему. — Она любила их не меньше, чем ты.

Я помню эту историю, но мне так нравится слушать, как он рассказывает, что я просто киваю. Когда он говорит о дедушке, его голос становится мягким, и я это обожаю. Этот человек всегда был самым важным в жизни Каллума, кроме матери.

— Как он? — тихо спрашиваю я.

Он качает головой, всё ещё глядя на кусты. — Он умер пару лет назад.

Прежде чем успеваю одёрнуть себя, я хватаю его за руку. Он поворачивается ко мне — в глазах удивление, но под ним проступает тихая благодарность.

Я не отпускаю. Пусть момент длится столько, сколько сможет.

Будто услышав мои мысли, он чуть улыбается. Сжимает мою руку один раз — и отпускает.

— Хочешь зайти внутрь?

— Хочу, — прошептала я. Боюсь, если скажу громче, разрушу это волшебство, в котором мы зависли.

Дом такой же, каким я его запомнила. Светлые кремовые стены и пол из выбеленного дерева наполняют пространство светом, даже в темноте. Тонкие белые занавески сияют, придавая всему сказочность. Он немного обновил кухню — перекрасил шкафчики в белый, заменил столешницы, но основа осталась прежней. Достаточно, чтобы напомнить, что прошло время, но не настолько, чтобы я не смогла догнать его.

Каллум проходит через комнату, открывает шкаф над холодильником, и при этом на миг обнажается кожа его поясницы. Мне хочется протянуть руку и провести пальцами под рубашкой, изучая тёплую поверхность его тела, запоминая всё новое и узнавая старое. Желание густеет в горле, тяжелеет в ладонях.

Я настолько увлечена этим ощущением, что не сразу замечаю, что он держит в руке, когда поворачивается ко мне. Бутылка янтарной жидкости с простой белой этикеткой. Он ставит её на столешницу и поворачивает, пока слова Writers' Tears не оказываются передо мной.

Я замираю.

— Не могу поверить, что она всё ещё у тебя. — подхожу ближе и беру бутылку в руки. Он прислоняется к столешнице рядом со мной — настолько близко, что стоит мне чуть пошевелиться, и мы коснёмся друг друга. Приходится заставлять себя стоять спокойно.

— Конечно, — отвечает он, скрещивая руки на груди. Его бицепс касается моего плеча, и я делаю вид, что дышу ровно, чтобы он не заметил, как сильно всё это на меня действует.

Я переворачиваю бутылку, поражаясь самому факту её существования. Мы купили её когда-то наугад, в сувенирной лавке в графстве Корк. Я тогда утопала в эссе для литературных курсов, и нам показалось, что это идеальный символ моей профессии. А потом, уже в машине, он пообещал, что не откроет бутылку, пока я не вернусь после выпуска. Мы выпьем её, чтобы отметить мой успех и нашу встречу.

И вот она, двенадцать лет спустя. Неоткрытая. Свидетельство двух моих самых больших провалов.

— Почему ты не выпил её? — шепчу я. — Или не выбросил?

Он качает головой. — Надежда. Или глупость. Скорее всего, и то и другое.

— Уверена, твоя бывшая жена была в восторге, — вырывается у меня. Не знаю, зачем я это сказала, но поздно — слова уже звучат в воздухе, выдавая мою ревность.

Он неловко двигается, и от этого мы оказываемся ещё ближе. Его тепло теперь постоянно ощущается рядом.

— Мы никогда не были женаты, — говорит он хрипло.

Я понимающе хмыкаю.

— Ну что ж, может, выпьем? — спрашиваю я, глядя на него и ловя его внимательный взгляд. Мы стоим так близко, что делим