Сердце зимнего духа - Лолита Стоун

рыбу, делились новостями. Работа кипела: нужно было готовиться к осени и зиме — запасать дрова, солить грибы, сушить травы, чинить инструменты. Лето было щедрым, но коротким — все знали: его нужно использовать сполна.

Анфиса жила в этом ритме. Она вставала на рассвете, кормила кур — теперь они неслись чаще, яйца были свежими, золотистыми. Потом шла за водой — озеро искрилось, и она иногда останавливалась на берегу, глядя в даль, вспоминая зиму. По дому хлопотала: убирала, стирала, варила кашу из свежей муки, пекла хлеб с травами. Днём ходила в лес — собирала ягоды, грибы, травы для отваров, вязала венки из полевых цветов. Вечерами сидела у окна, вышивала рушники — узоры теперь были летними: листья, ягоды, солнце. Она помогала соседям: Марфе — с вязанием, Ивану — с починкой забора. Но в душе была некая пустота — она скучала по Гласивору, по его присутствию, по той зимней сказке.

Порой Анфиса замечала недалеко от себя ту самую белую сову — с золотыми глазами, что сидела на ветке или парила над опушкой. Сова не приближалась, но всегда была в поле зрения: то на крыше сарая, то на дереве у озера. Девушка невольно улыбалась — тепло, грустно: "Ты та самая? — думала она. — Присматриваешь?" Это приносило утешение — словно он ещё рядом.

Но были и необычные вещи — моменты, что заставляли её задуматься. Один раз, в мае, она заблудилась в лесу — сама не понимая как. Пошла за грибами, свернула с тропы, и вдруг деревья стали одинаковыми, солнце скрылось за тучами, и она кружила часами, не находя пути. Страх подкрался — сердце колотилось, пот выступил на лбу. И вдруг появился заяц — белый, с чёрными ушками, подбежал близко, не боясь, и остановился, глядя на неё. Анфиса замерла, а он повернулся и поскакал вперёд — медленно, оглядываясь. Она последовала за ним — шаг за шагом, через кусты и овраги. Заяц вывел её на опушку, к знакомой тропе, и только тогда убежал — прыгнул в кусты и исчез. Она стояла, дыша тяжело, и шептала: "Спасибо..." Она запомнила этот момент — как чудо.

Другой случай — в начале июля, когда она упала в воду. Пошла купаться в озеро — лето уже грело, вода была прохладной, но приятной. Плавала недалеко от берега, но вдруг нога запуталась в водорослях, и она пошла ко дну — глубоко, где вода была чёрной и холодной. Паника сжала грудь, она барахталась, но тонула. И вдруг — вода будто ожила: невидимая сила толкнула её вверх, вытолкнула на поверхность, а потом — на берег, как волна. Анфиса выкарабкалась на песок, кашляя, дрожа, и села, глядя на озеро. "Что это было? — подумала она. — Вода... спасла меня?" Этот момент она тоже запомнила — как знак, как помощь из ниоткуда.

Тем временем лето продолжалось, и работы прибавилось. Нужно было готовиться к осени и зиме: косить сено, пока трава сочная; заниматься овощами — картошкой, капустой, морковью; собирать ягоды — землянику, чернику — и варить варенье; сушить грибы и травы; чинить дом — крышу, забор, печь. Анфиса трудилась с утра до вечера: полола огород, где зеленели ростки; собирала травы для отваров; вязала носки и варежки на зиму. Деревня кипела: все работали, но с радостью — лето было щедрым, урожай обещал быть богатым.

Но Анфиса то и дело смотрела в лес — с тоской и надеждой. "Ещё семь месяцев... — думала она. — И он вернётся". Жизнь шла своим чередом, но в сердце её жила зима — тихая, светлая, полная воспоминаний.

Глава 54

День выдался солнечным и тёплым — небо было высоким, синим, с редкими белыми облаками, что плыли лениво, как лодки по озеру. В Озерной все были заняты: мужчины косили траву на лугах, женщины пололи огороды, дети носились по улицам, собирая букеты из полевых цветов. Анфиса закончила свои дела по дому — подмела пол, накормила кур, постирала бельё в ручье и развесила его на верёвке, где оно хлопало на ветру, — и решила зайти к Марфе. Соседка давно звала: "Приходи, Фисочка, чайку попьём, поговорим".

Она надела чистую рубаху с вышивкой, юбку — просто, но аккуратно. Взяла с собой баночку варенья из лесных ягод — свой вклад к столу. Путь к дому Марфы был недолгим: через три избы, по тропинке, где зеленела трава. По дороге она кивала соседям: "Добрый день, тётя Анна!" — "Здравствуй, Фиса!" Дом Марфы был уютным — бревенчатый, с резными наличниками на окнах, крыльцо укрыто навесом, а во дворе цвели тюльпаны.

Анфиса постучала в дверь — тихо, но уверенно. Марфа открыла почти сразу — круглое лицо её расплылось в улыбке, глаза заблестели.

— Фисочка! Заходи, милая! Давно жду.

Она обняла девушку у порога — крепко, по-матерински, пахнущая свежим хлебом и травами. Анфиса улыбнулась, вручила варенье:

— Вот, тётя Марфа. К чаю.

Марфа заахала:

— Ой, спасибо, родная! Проходи, садись.

В избе было тепло и уютно: на столе стоял самовар — большой, медный, пыхтящий паром. Стены увешаны вышитыми рушниками, на полках — глиняные горшки с травами, в углу — икона в красном кругу. Марфа усадила Анфису за стол, на лавку с подушкой, и начала угощать.

Сначала налила чай — крепкий, ароматный, из смеси трав: мяты, мелиссы и шиповника, с ложкой мёда. Потом поставила тарелку с пирогами — свежими, румяными, с капустой и грибами, начинка сочная, тесто хрустящее. Рядом — блюдо с солёными огурцами, хрустящими и пряными, и миску с творогом, смешанным с зелёным луком и сметаной — свежим, кремовым. "Ешь, ешь, Фисочка! — приговаривала Марфа, подкладывая. — Ты вон какая худенькая стала. Лето вовсю, а ты не цветёшь".

Они сидели за столом — Марфа напротив, Анфиса сбоку, — пили чай маленькими глотками, наслаждаясь теплом и ароматом. Общались неспешно, как всегда: о погоде — "Июль тёплый, урожай будет богатым"; о соседях — "Иван новую баню строит, молодец"; о делах — "Куры несутся хорошо? Мои вот разошлись". Анфиса отвечала тихо, с улыбкой, но в глазах её была лёгкая грусть, которую Марфа заметила.

Спустя время, допив вторую кружку чая, Марфа отставила свою и посмотрела на Анфису с добротой.

— Фисочка... А помнишь родителей — сказала она мягко. — Хорошие были люди. Отец твой — охотник отменный, всегда дичью делился. А мать... ой, какая рукодельница! Помню,