Измена. Выбор предателя - Даша Черничная

Микроволновка пищит, и Исмаилов достает тарелку, ставит ее передо мной, кладет приборы.

Вау.

Кто тут прислуга?

— Спасибо, — произношу тихо.

— Чтоб все съела!

Да не рычи ты на меня! Ну сколько можно!

Беру вилку, кладу первый кусок в рот, медленно жую.

Карим смотрит на меня, и кусок моментально встает поперек горла. Кашляю.

Мужчина закатывает глаза, будто я ребенок глупый. Наливает сок, ставит передо мной. А после наполняет еще одну рюмку, протягивает мне.

— Я не хочу, — испуганно качаю головой.

— Цыц!

Да хватит, а!

Исмаилов тянется к сыру, который я достала из холодильника, и отрезает несколько кусков, кладет их мне на тарелку.

— Выпила и закусила. Быстро.

Беру рюмку и поднимаю глаза на хозяина дома.

В полумраке и тусклом освещении мне кажется, что его взгляд пылает. Мне чудится, что если я коснусь его лица, то расплавлюсь.

Тактильно ощущаю старый, практически забытый фантом — его кожу под своими ладонями.

Не чокаясь, выпиваю залпом. Внутренности обжигает, я закусываю и тут же запиваю соком.

— Ешь!

И я ем. Карим больше не наливает мне. Пьет сам, не сводя с меня взгляда. Съедаю половину, потому что там реально много.

— А ну доела!

— Знаете, вообще-то вы не имеете права! Это пищевой терроризм!

— Это, блять, мозговой терроризм! — психует. — Бегом! Чтоб тарелка чистая была!

Потупляю глаза.

— Ну я правда больше не могу. Вырвет.

Он тяжко вздыхает, словно я нерадивый приемыш, который отказывается от правил новой семьи.

— Тогда бери и ешь яблоко. Или ряженку пей. Или булку съешь.

— А можно маффин? — Елена делала сегодня. Пахло на весь дом.

— Нужно! — закатывает глаза.

И я ем маффин, вообще не понимая, что тут нахрен происходит.

Карим двигает мне еще одну рюмку.

— Давай. За мозговой терроризм.

— Кто ж за это пьет? — поднимаю брови.

— Очевидно, его жертва, — Исмаилов пожимает плечами и пьет.

Вторая рюмка заходит легче, по телу сразу разгоняется тепло.

Ася. Беги отсюда как можно скорее!

Выкидываю остатки еды и прячу тарелку в посудомойку

— Спасибо и спокойной ночи.

Разворачиваюсь, собираюсь сбежать, но Карим перехватывает меня. Не дав даже пискнуть, припечатывает к столешнице и накрывает мои губы своими.

Это не поцелуй. Он просто жрет меня, как обезумевший зверь. Я хватаю ртом воздух, но Карим расценивает это как ответ на поцелуй. Вдавливается в меня членом. Твердым, готовым на подвиги прямо сейчас.

Стонем оба. Исмаилов сжимает меня еще сильнее, и я боюсь, что он просто переломает меня, и все.

Хватаюсь за его плечи, за шею.

Он имитирует толчки, и мы снова стонем друг другу в губы. Грубая ткань джинс болезненно, на грани удовольствия, впивается мне промеж ног.

Я вообще не помню, каково это. Я никогда не ласкала себя, а кроме меня некому было. Застывшее тело остро отзывается на ласки, которые знакомы ему.

— Из какого ада ты спустилась? — Карим бормочет бред мне в губы. — Утянуть меня с собой решила?

Я не понимаю ничего.

— Ты сводишь меня с ума, — кусает шею, пробирается руками под футболку, цепляет торчащий сосок. — Ну нет ничего в тебе. Блять, почему торкает так?

С кем он говорит? Мой мозг как кисель.

Рывком дергает футболку с лифчиком, оголяя грудь, кусает ее. Вздрагиваю, кричу. И снова череда толчков доводит меня до предела.

Его рука пробирается ко мне в джинсы, находит клитор, размазывает влагу, и я разваливаюсь у него в руках с тихим:

— Карим! — на выходе.

Он дергается, будто я дала ему пощечину.

Отступает на шаг назад, смотрит на свои мокрые пальцы, переводит взгляд на меня. Он шокирован, и мне почему-то хочется извиниться, потому что в его глазах вина.

— Вика, иди к себе, — произносит отстраненно, глядя сквозь меня.

— Простите, — шепчу я и, давясь слезами, убегаю к себе.

Да что с тобой такое, Асият? Где твой здравый смысл?! Потекла, как сучка при знакомом кобеле! Позорище! Планы у нее были, видите ли. Вендетту строила она. Лепила из себя другую.

Чтобы что? Снова кончать в его руках и быть посланной?!

Даю себе десять минут на маленькую истерику, купаюсь в холодной воде и ставлю будильник на шесть часов утра.

Глава 37

Ася

Виктория

В семь утра иду будить Эмира.

Он горячий. Очень.

Я плохо понимаю в детях, но тут и без практики ясно: мальчик заболел.

Решаю не тормошить его и спешу вниз, к Елене. Та как раз жарит блинчики.

— Елена Артуровна, мне кажется, Эмир заболел. Он весь горячий.

— Да ты что? — женщина откладывает лопатку. — Вот в этом ящике аптечка. Возьми градусник, надо измерить температуру.

Беру и лечу обратно в комнату. Пытаюсь засунуть мальчику подмышку градусник так, чтобы он не проснулся, но все-таки бужу его.

— Вика, — зовет меня сипло.

— Доброе утро, — улыбаюсь ему приветливо. — Померяем температуру, малыш?

Он перекатывается на спину и послушно поднимает руку. Я ставлю мальчик градусник, опускаю руку и остаюсь сидеть на полу. Эмир смотрит на меня измученно, глазки болезненно блестят.

Мы молчим, и я тянусь, глажу Эмира во волосам. А он просто уставился на меня немигающим взглядом, будто мысли читает. И этот взгляд очень похож на Карима. Ведь он смотрит точно так же.

— Ты красивая, — неожиданно шепчет мне.

Улыбаюсь.

Красивой я была когда-то давно, в прошлой жизни. А сейчас я… я нечасто смотрю на себя в зеркало.

Градусник выдает череду коротких сигналов и показывает тридцать девять.

— Будем сбивать температуру? — спрашиваю нарочито бодро.

Эмир прилежно кивает.

— Ты полежи тут, а я схожу за лекарством, — говорю ему.

— А ты вернешься? — спрашивает он с надеждой.

— Ну конечно, — придвигаюсь ближе и целую мальчика в горячий лобик.

Так. Стоп. Асият, умерь порывы свои, в конце концов! Тормози.

В коридоре натыкаюсь на Карима. От него пахнет свежестью и туалетной водой. Лицо немного помято, но в целом он хотя бы в адеквате, не то что вчера.

— Что-то случилось? — интересуется с тревогой и смотрит на комнату своего сына.

— У Эмира поднялась температура, я как раз хотела пойти в кухню и взять жаропонижающее.

— Черт, — выдыхает тихо. — Давай, беги, — подталкивает меня, а сам заходит к сыну.

Киваю и срываюсь с места. Елена Артуровна всовывает мне в руки сироп, и я собираюсь пойти назад, но сталкиваюсь с Каримом в гостиной. Он пришел с сыном и устроился на диване. Малыш у него в руках, жмется к отцу доверчиво.

От этой картины щемит сердце, но я, переступая через себя, подхожу к ним.