Измена. Выбор предателя - Даша Черничная

class="p1">Он приходит ко мне с очередной дочерью своего партнера или друга. Всегда это разные девушки, молоденькие и не очень. Русские, мусульманки — отец дошел до той точки невозврата, что ему теперь срать на «чистоту крови» невестки.

И все это ради того, чтобы женить меня.

Никто не спрашивает — хочется ли мне этого?

Мне не хочется.

Однажды, в прошлой жизни, я уже был женат. С меня достаточно. Второй раз я в ту же реку не вступлю.

И да, если я захочу женского внимания, я знаю, где его взять.

Проблема только в одном: я не хочу.

Ну не хочу я, блять, и все!

Думал, импотентом стал, потому что член попросту перестал вставать. Вяло дергался на фотографии Асият, на ее вещи, которые давным-давно перестали пахнуть ею.

Как помешанный, вдыхал ее духи и дрочил. А потом духи стали вонять жженым маслом. И я перестал даже дрочить.

Случается, что и в шестьдесят у мужиков стоит, а бывает такое, что в тридцать пять становятся импотентами. Второе — мой случай.

Так я думал.

До нее.

И ведь ничего нет в ней. Она тощая, как доска. Плечи, коленки, локти — все острое, колючее. Груди нет вообще, задницы тоже. Еще бы! Видел я ее ужин — пакет ряженки и кусок булки. На лице шрам, да и не только на лице. Я заметил там, в квартире, что шрамов больше. Она, конечно, пыталась закрыться, но это сложно сделать, когда они всюду. Не то чтобы они были какими-то уродливыми — они как мелкие штрихи черно-белого рисунка, будто художник рисовал в спешке. Мне кажется, такое бывает, когда в человека летит множество осколков.

В ней нет совершенно ничего, что раньше меня вставляло.

У Асият были шикарные, женственные формы, густые черные волосы, пухлые губы.

А тут… будто кровь из тела выкачали.

Одни глазюки торчат на лице, словно в самую душу вгрызаются, лезут туда, куда не надо.

Но не это главное.

Запах…

От нее пахнет так, что глаза закатываются и импотентный член перестает быть таковым. Поднимается и требует большего. Раздеть ее и посмотреть, что там под одеждой. Если ли еще шрамы? А если есть, то провести по ним шершавыми пальцами, вдавить сильнее. Так, чтобы дрожала в моих руках и произносила мое имя, вдыхая и выдыхая его.

Чтобы таяла на моем члене, стекая по нему и вбирая все до последнего.

И, блять, необъяснимо все это, и мозг ломается, потому что ненормально это! Она-не-красива! Она-не-привлекательна! А хочется прислонить ее к стенке и трахать ночь напролет. И утро. И до тех пор, сука, пока мое стареющее сердце не остановится.

И вот тут, именно в этот момент, меня накрывает другим чувством.

Вина.

Она топит горячей лавой, осуждает каждую мою хотелку и стоящий колом член. Подсовывает картинки Асият, напоминая: вот такой должна быть женщина, а не это…

И подкидывает еще больше дров в кострище: и не стыдно тебе? Тело жены остыть не успело, а ты…

Три года прошло!!!

Всего лишь три года, а ты уже таскаешь на руках свою анорексичную и ни разу не привлекательную горничную.

И кофе она мне принесла со сладостями. Кто ей сказал? Так делала только Асият. Как маленький символ перехода невидимой грани между отстраненностью и близостью.

Башка трещит от мыслей, которые я разобрать не в состоянии. Варюсь в них, варюсь.

Открываю ящик, замираю. Папки вроде не так лежали?

Ох, блять, Карим, не параной!

Достаю самую нижнюю, открываю. Беру в руки фотку беременной Асият. Она, конечно, много тогда набрала. Живот вон какой. Да и бедра.

Нет, с этой рыбой сушеной нет ничего общего.

Но, твою мать, стоит-то именно на рыбу!

— А-а-а, — закрываю глаза руками, вдавливая их в лицо.

Снова беру папку.

Ну куда ты, чтоб тебя, сбежала? Кому лучше сделала? Никого не осчастливила этим. И я, конечно, тоже мудак! Но ты бы хоть поговорила со мной. Нормально, по-человечески, объяснила все.

И снова сука-вина:

А она, говорила, в общем-то, Исмаилов. Много и часто. Только вот слушал ли ты? Оставил ей какой-то выход? Ну да. Оставил. Вот она и вышла. Вышла и не вернулась.

Снова сердце сжимает стальными тисками, душа орет, что хочет скелетину, мозг вопит о том, что все это ненормально.

— Вы можете, блять, договориться между собой, а? — рычу я вслух.

Ну вот. Поехал кукухой. Сам с собой разговариваю. Класс.

Мне б маяк какой-нибудь, чтобы прибиться к нему. Гавань там какую-нибудь, успокоиться и перевести дух, посмотреть трезво на все.

Надо уволить ее. Вот!

Решительно поднимаюсь и широкими шагами прохожу мимо пустующей кухни, выхожу на улицу.

Виктория стоит возле моих охранников. Денис тянет лыбу, срывает цветок с клумбы, шутливо протягивает Виктории. Та расплывается в улыбке и принимает его.

Уволить. Ага. Щас!

— Виктория! — рявкаю я, будто собираюсь ее прибить прямо тут.

Она дергается, цветок выпадает из рук. Подходит ко мне. На лице мелькает страх. Жру себя за это.

— Есть разговор, пошли.

Идет за мной в кабинет. И я слушаю каждый ее шаг. Ненормальный, ей-богу!

Падаю в кресло, она остается стоять.

— Да сядь ты! — э-э, спокойнее, да?

Вика садится. Бледная, глаза эти голубые блестящие, будто рыдать сейчас будет. Губы свои сухие и бескровные облизывает.

Ты ешь что-то вообще, а, Вика? Со спины как четырнадцатилетний подросток.

— Виктория, мне надо, чтобы ты переехала ко мне.

М-да.

Девушка выгибает бровь и тянет:

— Чтобы что?

— Елена Артуровна живет в доме. Мне нужно, чтобы ты тоже была рядом.

И жених у нее там. Нахуй жениха. И свадьбу ее тоже нахер. Разъебу.

— Для чего я вам тут? — спрашивает, хмурясь.

Чтобы трахнуть тебя и выдохнуть, потому что раньше я подыхал от импотенции, а сейчас, выходит, от инфаркта подохну.

— Мне потребуется помощь с Эмиром. Новую няню я искать не намерен, а сын принял тебя и постоянно болтает о том, как ты героически его спасла.

— Н-но, йя-а же горничная! — глаза у нее бегают, она явно начинает нервничать.

— Я не прошу тебя переквалифицироваться в няни. Спасибо, у него уже были, — фыркаю. — Ему нужна рядом женщина. Женское тепло, чтобы он чувствовал себя спокойно.

Мне тоже очень-очень нужно женское тепло. Не какое-то рандомное, а твое, гребаная ты Вика, откуда только свалилась, блять, на мою голову?!

— Ничего особенного не потребуется: накормить, переодеть, уложить спать.

Меня спать, скорее всего, тебе тоже придется укладывать, но я пока умолчу об этом, чтобы не спугнуть. И жениха надо слить