Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Глава 34. Дамир

Она просит о встрече. Вечером. В пентхаусе.

Семь дней её молчания после моего предложения истекают сегодня. Последний день её стажировки. Завтра — её рейс. Альберт докладывает: билеты не сданы, багаж упакован. Всё говорит о том, что она выбрала побег. Но тогда зачем эта встреча? Чтобы официально отказать? Нет. Она не стала бы приходить для этого. Значит, она колеблется. Значит, моя приманка сработала. Она приходит, чтобы договориться об условиях. Чтобы поторговаться. Я уверен в этом.

Я приказываю подать ужин. Лёгкий. Вино. Создаю обстановку, балансирующую на грани делового и… интимного. Не напоминающую ни кабинет, ни будуар. Нейтральную территорию для переговоров.

Она входит ровно в девять. В том же строгом платье, что и на нашей деловой встрече. Лицо — маска спокойствия, но в глубине глаз плещется что-то тяжёлое, принятое. Решение. Я знаю какое.

— Екатерина, — киваю я, указывая на стол. — Прошу. Выпьем за… будущее.

Она садится, но не притрагивается к бокалу. Складывает руки на столе. Взгляд её прикован к складке скатерти, будто она черпает в её белизне решимость.

— Я обещала вам подумать, — говорит она тихо. — До конца недели. Срок истёк.

— И? — я позволяю себе лёгкую, уверенную улыбку. — Альберт ждёт вашей подписи под контрактом. Условия можно обсудить.

Она поднимает на меня глаза. И в них нет торга. Нет колебаний. Есть спокойная, но выстраданная ясность.

— Я уезжаю. Завтра утром. В Москву.

Слова повисают в воздухе, нелепые, невозможные. Как будто кто-то стреляет в упор холостым патроном, а у меня в ушах встаёт оглушительный звон.

— Что? — моё собственное слово звучит глупо, отрывисто.

— Я отказываюсь от вашего предложения, Дамир Александрович. Благодарю за доверие. Но я возвращаюсь домой.

Она говорит это. Чётко. Вежливо. Окончательно. Всё, что я так тщательно строил — аналитику, стратегию, этот вечер, — рушится в одно мгновение. Не потому что она пугается или не оценивает. А потому что… просто отказывается. Всё моё могущество, мои деньги, моя власть оказываются фантиком, который она откладывает в сторону, даже не развернув.

Ярость поднимается в мгновение ока. Белая, слепая, животная. Она сметает всё — расчёт, контроль, деловую маску. Она древнее, сильнее.

— Домой? — я шиплю, вставая. Стол дёргается от моего движения. — Какой дом? Съёмную квартиру в Москве? Конкурс на место менеджера в трёхзвёздочной гостинице? Ты отказываешься от будущего ради этого?

Она тоже встаёт, отступая на шаг, но не опуская глаз.

— От будущего, которое ты мне предлагаешь. Будущего на твоих условиях. Это не будущее, Дамир. Это продолжение игры. А я устала играть.

Её слова, её спокойствие — последняя капля. Я закрываю расстояние между нами в два шага. Мои руки впиваются в её плечи. Я жду, что она будет вырываться. Бить. Плевать. Но она замирает, и в её глазах, прямо под слоем льда, я вижу то же самое, что бушует во мне — боль, обиду, отчаяние. И что-то ещё, от чего сердце сжимается в комок — понимание.

Я не думаю. Я действую. Мой поцелуй — не соблазнение. Это нападение. Наказание. Попытка стереть с её лица эту непоколебимость, доказать телом то, что не принимает разум. Что она моя. Что она не может просто уйти.

Я впиваюсь в её губы. И она… она отвечает. Её пальцы впиваются в мои волосы, не лаская, а сжимая, как будто хочет вырвать с корнем эту безумную связь между нами. Её ответный поцелуй такой же яростный, отчаянный, полный той же безысходной ненависти и невысказанной боли.

Мы падаем. Не на диван, а на ковёр, как два бойца, утративших всё, кроме желания сломать друг друга. Наша близость в эту минуту — это не страсть, а форма взаимного уничтожения. Одежда рвётся под пальцами, пуговицы отлетают с сухим треском. Я слышу её прерывистое дыхание у своего уха — не стон, а рычание загнанного зверя. Мои прикосновения грубы, лишены привычного расчёта, вся отточенная техника соблазнения обращается в пепел. Я не ласкаю её тело — я заявляю на него свои права, зная, что это последний шанс, последний рубеж. Каждый поцелуй — это укус. Каждый захват — попытка запечатать в памяти изгиб её талии, дрожь бедра, стук сердца под тонкой кожей. Она платит мне той же монетой — её ногти впиваются мне в спину, её губы оставляют синяки на моей шее. Мы кружимся в этом яростном танце, где боль и наслаждение слились воедино, став неразделимыми.

Но где-то в самой гуще этой бури происходит перелом. Не сразу. Не от одного прикосновения. Она замирает подо мной на миг, её взгляд теряет фокус, уходя куда-то вовнутрь, в самое нутро этой боли. И вдруг её тело, всё ещё напряжённое, выгибается не для того, чтобы оттолкнуть, а… чтобы принять. Принять всё. И меня. И эту невозможность. И этот конец.

В этот миг ярость выдыхается, лопается, как мыльный пузырь, и из неё вырывается нечто обжигающе чистое и хрупкое. Движение моих бёдер замедляется. Моя рука, сжимавшая её запястье, разжимается, и пальцы сами находят её ладонь, сплетаются с её пальцами, прижимая её руку к прохладному ковру. Мой следующий поцелуй — уже не на её губах, а на слёзной дорожке у виска. Он солёный. Он настоящий.

Теперь всё иначе. Теперь я вхожу в неё не как завоеватель, а как просящий. Глубоко, почти недвижно, позволяя этому соединению, этому безумному теплу затопить всё сознание. Её ноги обвивают мои бёдра, не удерживая, а принимая. Её дыхание — прерывистый шёпот у моего уха — уже не ярость, а что-то сломленное и бесконечно открытое. Мы движемся в новой, странной синхронности, каждый толчок — не удар, а вопрос. Каждый вздох — ответ. Мы смотрим друг другу в глаза, и в её взгляде нет больше защиты. Только голая, неуместная и прекрасная правда. В этот миг я знаю её до самого дна. И себя тоже. Это больше, чем просто секс. Это отпечатывание душ друг в друге на пороге вечной разлуки.

Когда волна накрывает, она делает это не взрывом, а медленным, всепоглощающим разливом. Мы не кричим. Мы замираем, слившись воедино, и кажется, будто время останавливается, давая нам эту последнюю, украденную у судьбы секунду чистоты. Я чувствую, как всё её тело содрогается в тихом, беззвучном восторге, и моё собственное отпускание — это не триумф, а падение. Падение в осознание того, что вот это — пик. И конец.

Дрожь в её спине под моей ладонью уже не от гнева. Слёзы,