Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

Ли Хён еще позволял приближаться. До Хён проводил ночи, стоя у дверей его покоев, слушая, как тот мечется по комнате. Каждый звук за дверью отзывался в нем острой болью, как будто это его собственную плоть разрывали на части. Он видел, как бремя власти, интриги, постоянный страх перед предательством и ядом медленно перемалывают самого близкого ему человека. И он был бессилен.

Его Амгун могла выявить заговор, арестовать предателя, предотвратить покушение. Но она не могла исцелить изможденную душу. Он мог отсечь ядовитую ветвь, но не мог оживить умирающее дерево. Чувство беспомощности сжимало его сердце холодной рукой. Он был правой рукой императора, его мечом и щитом, но не мог дать ему самую простую вещь — покой.

Вся его жизнь, все его служение было подчинено одной цели — быть опорой трона. Но сейчас трон шатался не от внешних врагов, а из-за внутреннего распада того, кто на нем сидел. И он, Ким До Хён, чья сеть шпионов опутывала всю страну, не мог найти лекарства от болезни, которая пожирала его брата. Эта мысль была унизительна и невыносима. Он ловил себя на том, что его собственная вера в незыблемость их с братом мира, мира, который они выстроили ценой невероятных усилий, дала трещину.

В ту ночь, когда луна, круглая и безразличная, заливала серебристым светом внутренний сад, До Хён стоял у окна. Отчаяние грызло его изнутри. Он перебирал в уме все возможности, всех лекарей, все методы. Все было испробовано. Все провалилось. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, а пропасть безысходности раскрывается у его ног.

И тогда, словно вспышка молнии в кромешной тьме, в его памяти возник образ. Не ученого мужа со свитком, а тихой девушки в теплице, чьи пальцы знали язык растений лучше, чем лекари — язык древних трактатов. Галерея. Аромат цветущей сливы. И ее голос, тихий, но полный необъяснимой уверенности: «Нет. Но его аромат может вернуть давно забытые сны».

Сны.

Слово повисло в воздухе, наполненное новым, оглушительным смыслом. Оно было простым, почти детским, но в нем заключалась целая вселенная надежды.

А за этим словом встал ее образ. Не загадочный и притягательный, как раньше, а ясный и конкретный, как рецепт. Он вспомнил отчеты своих людей: «Готовит мази на основе алоэ и календулы», «Помогает служанкам от бессонницы ромашковым чаем». Не «усмиряет ци», а просто «успокаивает». Не «воздействует на меридианы», а «снимает зуд». В ее мире не было места сложным теориям — там было только действие и результат. И сейчас, когда сложные теории потерпели крах, результат был единственным, что имело значение.

Что, если ее знания могут вернуть его брату не просто здоровье, а самую основу — сон? Не призрачный сон, навеянный зельями, а естественный, глубокий, дарующий истинное возрождение?

Это была безумная мысль. Доверить здоровье Сына Неба служанке? Последствия в случае неудачи были бы ужасны. Он представлял, как гнев двора обрушится на нее, сметая в небытие, а его собственное положение превратится в прах. Но он смотрел на луну и видел отражение изможденного лица брата. Он слышал эхо его шагов за дверью. И этот звук был громче любого голоса рассудка.

Выбора не было.

Решение родилось не как расчет стратега, а как последняя надежда отчаявшегося брата. Он делал этот шаг не главой Амгун, а просто человеком, пытающимся спасти своего брата. Ему нужна была Хан Ари. Тайно. Немедленно.

Решение родилось в нем не в голове, а в теле — как спазм, как судорога, вырвавшая его из оцепенения. Он почувствовал, как по спине пробежал знакомый холодок адреналина, тот самый, что предшествует самому рискованному шагу в игре. Он резко развернулся, его темный ханбок взметнулся.

Путь был один — через госпожу Чо. Прямой приказ от него, главы Амгун, девушке из ее свиты вызвал бы ненужные вопросы. Но просьба, переданная через саму госпожу Чо… это могло сработать. Это был тонкий дипломатический ход, где сама просьба уже была знаком огромного доверия. Это был единственный шанс обойти бдительность Лекаря Пака.

Игра входила в новую, смертельно опасную фазу. Фигура «девушки-цветка» на доске внезапно приобрела решающее значение. Из пешки она в одно мгновение превратилась в королеву, от хода которой зависела судьба короля. Он шел по темному коридору, и каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом. Он нес к ее порогу не приказ, а последнюю соломинку, хватаясь за которую, он рисковал всем. Но впервые за эти долгие дни безысходности он снова чувствовал под ногами не зыбкий песок отчаяния, а твердую почву решимости.

Глава 29: Личная просьба принца

Рассвет только начинал растекаться по небу, размывая звезды и окрашивая облака в нежные перламутровые тона. Воздух в саду был холодным и кристально чистым, каждая травинка, каждый лепесток были унизаны бриллиантами росы. Ари, стоя на коленях у куста хризантем, аккуратно собирала драгоценные капли в маленькую фарфоровую чашечку.

Она читала в одном из старых травников, что утренняя роса, собранная с определенных сортов хризантем до восхода солнца, обладает особым успокаивающим свойством, помогает снять напряжение с кожи и души. Эта работа требовала терпения и тишины, и в этом ритуале была своя медитативная отрада. Мир, казалось, замер в предвкушении нового дня.

И вдруг… тишина изменилась. Она не была нарушена звуком. Она стала другой по плотности, по качеству. Воздух позади нее сгустился, наполнившись молчаливым присутствием. По спине Ари пробежали мурашки — не от страха, а от внезапного, острого осознания, что она не одна.

Она медленно, очень медленно обернулась.

И замерла, не в силах пошевельнуться, не в силах вымолвить слово.

В нескольких шагах от нее, в сероватом свете зари, стоял Ким До Хён.

Он был не в своем парадном темно-зеленом ханбоке с вышитыми журавлями. На нем была простая, почти аскетичная одежда темного, почти черного цвета, без каких-либо украшений. Она казалась на нем еще одной тенью, сливающейся с уходящей ночью. Его волосы были слегка растрепаны предрассветным ветерком, а на лице, обращенном к ней, лежала печать глубочайшей усталости. Под глазами залегли темные тени, а в самих глазах, тех самых, бездонных, бушевала тихая, отчаянная буря. Но самое поразительное было не это. Он был один. Без свиты, без стражников, без всего того церемониала, что должен был окружать особу его ранга. Это молчаливое нарушение этикета было красноречивее любых слов.