Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

А что сделала эта девчонка? Она взяла два растения и, не мудрствуя лукаво, намазала их на кожу. Она лечила симптом, как деревенская знахарка, даже не пытаясь докопаться до корня проблемы! Ее метод был грубым, приземленным молотком, которым она била по тончайшему механизму, не понимая его устройства. Это было не просто шарлатанство. Это было осквернение самой сути Искусства Врачевания, низведение его до уровня ремесла конюха, который прикладывает подорожник к ссадине.

Он подошел к свитку с изображением «Дерева Пяти Элементов», где каждый орган, каждая эмоция, каждая пора года были связаны в единую, совершенную систему. Мир, в котором он жил, был таким — сложным, упорядоченным, понятным.

Метод этой девушки был молотком, грозившим разбить это хрустальное мироздание в пыль. Если один листок алоэ может заменить сбалансированный отвар из двенадцати компонентов, то что тогда стоят все эти годы учебы? Что тогда стоят все эти трактаты? Что тогда стоил он сам? Ее успех был не просто вызовом — он был ересью. И ересь эту следовало сжечь на костре, пока ее ядовитые споры не отравили все вокруг.

«Алоэ? Цветки? — с презрением думал он. — Это плевок в лицо! Плевок в многовековую традицию придворной медицины, в труды великих лекарей, в меня!»

Он остановился перед полкой, уставленной трактатами. Эти свитки были его миром, его религией, его властью. И теперь какая-то девчонка, пахнущая землей, смела бросить им вызов.

«Она подрывает мой авторитет! — мысль жгла его изнутри, как раскаленный уголь».

Но это была лишь верхушка айсберга. Куда страшнее была философская угроза. Если простой, «крестьянский» метод окажется эффективнее его ученых изысканий, под сомнение будет поставлена вся система — вся сложная, прекрасная конструкция инь и ян, пяти элементов и циркуляции ци. Зачем годами изучать пульсовую диагностику, если можно просто приложить к ране лист алоэ? Зачем составлять сложнейшие рецепты, если горсть сушеных цветков решает проблему? Ее успех бросал вызов не только его авторитету, но и фундаменту, на котором стояла его жизнь, его вера, его власть.

Он повернулся к ученику, и его лицо снова стало маской спокойствия, но глаза выдавали бурю.

— Эта девушка, — произнес он ледяным тоном, — опасна. Не своими знаниями, а своим невежеством. Она играет с огнем, не понимая, что может сжечь не только себя, но и тех, кто доверится ее дикарским методам. За ней нужно пристально следить. Очень пристально. Понятно?

Ученик, весь бледный, закивал, как марионетка, и поспешил ретироваться.

Пак Мун Сон остался один в своей каменной обители знаний. Тишина вокруг него была уже не мирной, а зловещей. Он смотрел на свои свитки, но видел не иероглифы, а образ девушки с тихими глазами и руками, несущими цветение. И этот образ вызывал в нем не интерес, а холодную, расчетливую ненависть. Война была объявлена. И он не намерен был проигрывать какой-то выскочке-служанке.

Глава 26: Ядовитые слова на аудиенции

Большой тронный зал был полон. Солнечный свет, проникая сквозь ажурные решетки окон, ложился на полированный пол яркими квадратами, в которых медленно двигались тени придворных в парадных ханбоках. Воздух гудел от сдержанных разговоров, шелеста шелка и звона нефритовых подвесок.

Император Ли Хён восседал на троне, его лицо было бесстрастной маской, отражающей лишь официальное внимание. Рядом, в тени трона, стоял Ким До Хён, его поза была расслабленной, но взгляд, скользящий по собравшимся, отмечал каждую мелочь.

Шли обычные доклады — о сборе налогов, о состоянии дорог. И когда наступила пауза, вперед шагнул Главный Лекарь, Пак Мун Сон. Он сложил руки в почтительном жесте, но его осанка излучала холодную уверенность.

— Ваше Величество, — его голос, ровный и металлический, прозвучал так, что в зале наступила тишина. — Позвольте вашему верному слуге высказать тревогу, которая гложет мое сердце и, я уверен, сердца всех, кто предан науке и порядку.

Император молча кивнул.

— До меня дошли слухи, что при дворе, под сенью вашего великого имени, некая особа, не имеющая ни звания, ни официального образования, присвоила себе право практиковать врачевание. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей. — Ее методы… они не основаны на великих трактатах «Хванджэ ногём» или «Пончхо пан». Это дикарские, непроверенные обряды, позаимствованные, похоже, у деревенских знахарей.

Он выдержал эффектную паузу, прежде чем обрушить свои главные аргументы.

— Во-первых, она не проходила обучения. Она невежественна в теории Инь-Ян и пяти элементов, не понимает циркуляции ци. Ее действия — это как стрельба из лука в полной темноте. Сегодня она может попасть в цель по счастливой случайности, а завтра — убить невинного.

— Во-вторых, — его голос зазвучал суровее, — придворная медицина — это строгая наука, выверенная веками, а не женская забава с горшочками и травками. Разрешить такое — значит открыть двери откровенному шарлатанству, обесценить труд великих мужей, посвятивших жизни изучению врачевания.

— И в-третьих, — здесь его голос снизился до доверительного, но зловещего шепота, — мы не знаем, откуда она черпает свои «знания». Что, если в следующий раз вместо безобидной мази она, движимая благими, как ей кажется, намерениями, приготовит нечто… иное? Ведь именно благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад.

Слова лекаря Пака, облеченные в заботу о порядке, упали на благодатную почву. Среди старших сановников, воспитанных на строгих конфуцианских канонах, прошел одобрительный гул. Да, как можно допустить такое нарушение иерархии? Женщина, да еще и без звания, смеет лечить? Взгляды, полные осуждения, будто искали в толпе ту самую дерзкую особу, хотя ее здесь и не было.

В зале повисло напряженное молчание. Император медленно перевел взгляд на Ким До Хёна.

— Что ты скажешь?

Ким До Хён, прежде чем ответить, позволил своему взгляду скользнуть по этим почтенным лицам. Внутри него закипала холодная ярость. Он ненавидел этот напускной пафос, эту готовность раздавить все живое и не укладывающееся в прокрустово ложе догм[1]. Защищая её, он защищал не просто полезный актив. Он защищал тот редкий проблеск чего-то настоящего, что посмел прорасти в этой удушающей атмосфере дворца. Мысль о том, что ее могут затоптать эти люди в шелковых одеждах, вызывала у него почти физическое отвращение , смешанное с