Я тебя (не) забуду - Татьяна Юрьевна Никандрова

Предатель.

Быстро же он сдал оборону.

— Какой хороший мальчик, — одобрительно воркует Влада, подключая к ласкам вторую руку. — Какой веселый умный мальчик.

Я исподлобья наблюдаю за тем, как Кайман лишается всякой бдительности, полностью вовлекаясь в игру Острой.

Все же мы с ним чертовски похожи: оба теряем голову от ее колдовских чар.

— Давно он у тебя? — бодро интересуется Влада, присаживаясь на корточки возле собаки.

— Около года уже.

— Прикольный. Я тоже всю жизнь мечтала о собаке.

— Так почему не завела?

— У отца аллергия на шерсть.

— Понятно.

Пауза. Глухой хруст моих костяшек.

Влада увлечена Кайманом, а я сижу чуть поодаль и всеми силами стараюсь не закипать.

Спокойно, Кирилл. Не обостряй. Ты ведь не строил завышенных ожиданий. Обещал не строить.

Да, черта с два, я знал, что в случае с Острой не стоит слишком раскатывать губу. Ведь эта ведьма в обличии ангела найдет тысячу и один способ, как сдернуть с небес на землю и приложить мордой об пол так, что мало не покажется.

Знал и все равно угодил в эту западню. Будто пацан в разгар пубертата.

Я злюсь на Владу, но еще больше злюсь на себя. За то, что в ее присутствии теряю контроль над эмоциями. Становлюсь мелочным, голодным и жадным до внимания.

Раньше было похуй, честно. Я спал с женщинами, не задумываясь, что у них в голове и уж тем более — в сердце. А с ней так почему-то не получается. Словно кто-то порчу навел…

От Влады мне нужно больше, чем просто тело. Больше, чем секс. Но она не подпускает. Одна за другой выстраивает невидимые преграды. Будто боится, что я наслежу своими грязными пролетарскими ботинками в ее чистенькой отлаженной жизни…

— Кирилл, прости, что я закрываюсь, — ее голос выдергивает меня из мрачных раздумий. — Я просто не привыкла говорить о личном.

Я отрываю взор от рандомной точки на ламинате и направляю его к ней. Она сидит на полу подле Каймана. Футболка задралась, обнажая тронутые медным загаром бедра. В малахитовых глазах плещется сожаление.

Кажется, что искреннее, но кто ее на самом деле знает…

— Не говори, — с напускным равнодушием пожимаю плечами. — Ты ведь предупредила, что не за этим сюда пришла.

Она вздыхает. Проводит кончиком языка по нижней губе. И от этого невинного, на первый взгляд, зрелища у меня остро дергает в паху. Снова.

— Не думай, что я тебя использую. Это не так. Я в принципе очень скрытная.

Я молчу. Влада переводит дыхание и продолжает:

— Со стороны моя жизнь кажется идеальной, но это неправда. Точнее было правдой… до недавнего времени. А сейчас все изменилась. Я чувствую, что теряю почву под ногами. Она просто исчезает, понимаешь? А я бессильна это остановить…

Я все так же храню молчание. Пусть говорит столько, сколько может рассказать. А натыкаться на увертки после очередного вопроса мне надоело.

— У отца на работе начались проблемы… Похоже, серьезные… — продолжает сбивчиво. — Но это мелочи в сравнении с тем, что произошло дальше… Я очень люблю своих родителей. Очень! Они так много дали… Мне и моей сестре… Порой мне кажется, что без них я потеряю частичку себя… Стану калекой, понимаешь? Метафорически, конечно, но все же…

— Влада, — я покидаю стул и решительно опускаюсь перед ней на колени, обхватив пылающие щеки ладонями. — Что случилось с твоей мамой?

Она не упоминала, что проблема именно с мамой, но я догадался. Метод индукции.

Девушка останавливает на мне увлажнившийся взгляд, и я вдруг замечаю, как сильно дрожат ее губы. Она рвано выдыхает. А потом снова набирает воздух в легкие и надломленно шепчет:

— У нее диагностировали рак, Кирилл.

Какое-то время мы безмолвно тонем друг в друге. Малахитовая зелень ее глаз подернута желчно-коричневой дымкой тоски, а уголки рта трагично заламываются вниз. Я понимаю, что она вот-вот заплачет, поэтому иду на опережение — обхватываю хрупкие плечи и крепко прижимаю девчонку к себе.

Чтобы чувствовала мою поддержку. Чтобы знала, что не одна.

— Рак чего? — спрашиваю глухо, проводя ладонью ее по волосам.

— Молочная железа, — шелестит бесцветно. — Третья стадия.

М-да. Звучит хреново.

— Что говорят врачи?

— Что еще не все потеряно. Но ведь утешать — это их работа, верно?

— Не всегда. Когда мой отец угодил на операционный стол, врачи сразу сказали, что шансов на полное восстановление нет.

Влада глухо всхлипывает и утыкается носом мне в плечо. А я испытываю такую глубокую щемящую нежность, что все прежние чувства — раздражение, обида, ревность — мигом блекнут. Теряют всякий смысл, становясь абсолютно незначительными.

Как я вообще мог ее в чем-то обвинять?..

— Мне так страшно, Кирилл, — жалобно скулит она. — Так страшно ее потерять…

— Ты не потеряешь. Если доктора говорят, что не все потеряно, значит, так оно и есть. К тому же я слышал, что рак груди является одним из самых хорошо излечиваемых.

— Да, так и есть. Но речь, как правило, идет о самых ранних стадиях…

— Знаешь, что действительно важно? — я отстраняюсь, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Что? — трогательно шмыгает носом.

— Не терять веру. И заряжать этой верой остальных.

Влада медленно кивает, как бы осмысливая мои слова.

— Сдаться и опустить руки проще всего. А вот оптимизм требует истинной отваги. А ты ведь отважная, Влад, я знаю. Я понял это в ту самую секунду, когда впервые тебя увидел.

— Не ври, — она слабо улыбается сквозь слезы. — В день нашего знакомства ты запал исключительно на мою задницу.

— Признаю. Задница сыграла важную роль. Но твоя энергия заворожила меня не меньше.

Влада снова улыбается. На этот раз — куда шире.

Ее безвольно висящие вдоль корпуса руки робко нащупывают мои бока, а потом плавно, постепенно смелея, скользят вверх, по ребрам к груди.