Важнее слов - Миа Шеридан

чем громче становилась моя слава, чем большего успеха я добивался, тем громче звучал его голос, заглушая музыку. Почему так? Почему он просто не мог отвязаться от меня? Но сейчас рядом со мной была Джесси, и все, что я слышал, – это ее сонный голос.

– Когда я была еще совсем маленькой девочкой, у нас во дворе были качели. Там я и проводила время до тех пор, пока не встретила тебя, то есть до тех пор, пока я не подросла настолько, что мне разрешили играть на улице. Качели установил предыдущий владелец нашего дома – он повесил их на персиковое дерево, росшее на самом краю нашего участка. Когда мне удавалось сильно раскачаться, я почти доставала до веток и видела кусты роз, которые вырастила миссис Веббер на соседнем участке.

Когда я услышала твою песню, – продолжила Джесси, – я снова почувствовала себя девочкой, которая качается на качелях под персиковым деревом. У меня было чувство, будто я поднялась так далеко, что листья уже касаются моей кожи, будто мое сердце взлетает так быстро и высоко, что я за ним не поспеваю. На меня будто обрушился порыв ветра, и я готова поклясться, я почувствовала запах персика и летних роз. Мне казалось, что все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино, и тебе удалось выразить это в песне.

У меня в груди закололо, отчего стало трудно дышать. Я почувствовал себя одновременно вдохновленным и опустошенным. Вдохновляло меня то, что Джесси верила в меня, по крайней мере в мою способность писать музыку. А опустошенным потому, что был напуган, так напуган. Я боялся, что, раз мне удалось – всего один раз – добиться у кого-то такой реакции, это произошло только по случайности, благодаря какой-то невероятной удаче, что бывает раз в сотню лет.

Джесси улыбнулась и нежно обхватила мое лицо руками, пальцами поглаживая мои скулы. Когда она хотела спать, Джесси была просто очаровательна.

– Может быть, тебе стоит подумать о чем-нибудь невероятном, что ты пережил, – о чем-то таком, от чего все твои чувства затрепетали, – и положить это на музыку. Я знаю, ты на это способен.

В ее глазах я увидел веру. Веру в меня. Она быстро заморгала и закрыла глаза, тени от ее длинных ресниц легли ей на щеки, ее губы разомкнулись. Джесси заснула.

Джесси.

Я знаю, ты на это способен.

Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

Да, Джесси верила в меня – по крайней мере, в мой потенциал. Так было всегда. «Все потому, что она не знает о тебе всего», – насмехался голос в голове. Может, и так… но сейчас она верила в меня, сегодня она была со мной, тут, рядом в постели. Такая теплая, милая, такая… хорошая. Отдаленная музыка, которую я услышал, когда вчера мы с Джесси стояли в руинах церкви и смотрели на реку Луару, как будто стала ближе. Я уловил одну ноту, вторую, что-то начало сходиться. Пока что просто смутная идея… еще даже не полноценная мелодия, но… нечто. Я представил себе маленькую девочку, взлетающую в небо и обратно, представил, как ее встречает ветер и как радостно она смеется.

Я знаю, ты на это способен.

Я подождал немного, наблюдая за спящей Джесси, за тем, как медленно опускается и поднимается ее грудь. Затем я выскользнул из постели, осторожно, так, чтобы не разбудить ее. Я выключил свет, погружая комнату в полную темноту, и на цыпочках прошел в гостиную, закрыв за собой дверь в спальню.

Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

Музыка становилась все ближе, она нарастала во мне, мелодия постепенно обретала форму, я ощущал ее, и это чувство меня буквально одолевало. Джесси была права, когда сказала: что такое музыка, если не переложение эмоций в звук? Сейчас я чувствовал себя очищенным, и главной моей эмоцией была радость.

Я схватил ноты. У меня тряслись руки, я ожидал, что в любой момент мелодия распадется, а музыка утихнет. Но этого не происходило. Я взглянул на дверь в спальню, отчаянно желая записать что-нибудь – хоть что-нибудь, умоляю, хоть что-нибудь – и в то же время борясь с желанием забраться обратно в постель, вдохнуть ее аромат, познать ее в темноте.

Я смог вывести на бумаге музыку, которая кружилась в моей голове, а может, в моем сердце – тут я никогда не делал разницы. Я писал, сминая одни страницы, но оставляя другие, и не успел я опомниться, как снаружи, пробиваясь сквозь просветы в занавесках, забрезжило солнце. Комнату залило мягким золотым светом, который светил уже ярче, чем моя лампа.

Когда я отвлекся, то понял, как у меня болит спина и как затекла рука. Боже мой, я работал всю ночь. Я просмотрел нотные листы и понял, что у меня уже готово начало композиции. Мое сердце забилось быстрее, когда я стал напевать ноты, танцевавшие по нотному стану. Мне показалось, что все получалось… достойным. Я сглотнул. Кажется, что-то начало получаться. Может быть. Сердце громко стучало в груди от страха и восторга, от моего желания работать, работать, работать. Я едва не засмеялся вслух, а может, я так и сделал, потому что спустя мгновение открылась дверь в спальню и показалась Джесси, потерянная и растрепанная – просто шикарная.

– Что ты делаешь? – спросила она голосом, хриплым со сна.

– Работаю.

Она посмотрела на стол, а затем снова на меня и улыбнулась.

– Ох вы, художники, – сказала она игриво, и нежность чувствовалась в ее сонном голосе. – Мне надо идти.

– Да, конечно, – я подошел к ней, взял ее лицо в руки и нежно поцеловал. – Спасибо, что осталась сегодня.

Она кивнула в ответ и одарила меня своей очаровательной улыбкой.

– Поспи немного, договорились?

– Договорились.

Джесси натянула свои штаны цвета хаки и надела блейзер поверх футболки, которую у меня одолжила. Затем она быстро направилась к выходу из номера.

– Напиши мне, когда проснешься, – сказала она напоследок и закрыла за собой дверь.

Я вернулся в спальню и упал на кровать, улыбаясь. Перекатившись на бок, я вдохнул запах подушки, на которой спала Джесси. Это был ее запах, теперь такой знакомый, и я взял его с собой в сон.

Мне снились сны, но не те, что обычно, – в этих снах его не было. Не те сны, в которых он меня бьет и оскорбляет. Мне снилось парящее перышко, нежное и легкое белое перышко, снилось, как его подхватывает ветер, снилось то, как я радуюсь этому. Я протянул руки,