Свирепая одержимость - Мила Кейн

О, это будет весело.

21.Броуди



Я выскочил из машины с водителем, на которой няня возила нас с Кэлом на плавание, и помчался к дому. Под ногами хрустел гравий, а по дорожке колыхались длинные тени от высоких живых изгородей, окружавших наш лондонский дом, где прошло мое детство, — стоял конец лета.

— Броуди, сумка!

Я пропустил раздраженный окрик Милли мимо ушей и влетел в дом, крепко сжимая медаль, которую только что выиграл на местных соревнованиях по плаванию.

Следом вошел Кэл.

— Хочу показать Эмили медаль, — сказал я ему.

Кэл кивнул.

— Может, она у себя?

Я взлетел по лестнице так быстро, как только мог. Эмили, нашей старшей сестре, было восемнадцать, нам — по тринадцать, и только на нее мы всегда могли положиться. Она была нам скорее матерью, чем сестрой. Мне было плевать, узнают ли мама с отцом о моей победе. Рассказать я хотел только Эмили.

Добравшись до ее комнаты, я торопливо забарабанил в дверь. Никто не ответил, и я вошел.

Тишина. Никого. Я заглянул в шкаф — иногда она пряталась там, просто чтобы меня разыграть, — потом в ее ванную. Пусто.

Я выбежал в коридор.

— Кэл! Я ее не нашел, — крикнул я.

В ответ — тишина. Я разочарованно вздохнул и спустился обратно.

Кэл стоял на границе кухни и объединенной с ней гостиной. Так неподвижно, что я остановился, глядя на него.

Что он делает?

— Кэл? — позвал я.

Он не шелохнулся. Казалось, даже не слышал меня.

— Кэл! Что случилось? — спросил я, подходя ближе. — Эмили наверху нет.

— Она… она здесь, — медленно произнес Кэл незнакомым мне голосом.

Я подошел ближе. Его трясло. Глядя на него, я почувствовал, как внутри разливается холод. Темная гостиная, куда он смотрел, вдруг показалась бездонной пропастью, разверзшейся прямо перед нами.

И внезапно мне стало страшно туда смотреть. Слишком тихо. Эмили никогда не была тихой. Она была шумной, неугомонной. Настоящей стихией. И в тот момент, даже в тринадцать лет, я понял.

Понял, что она наконец ушла туда, куда мы не могли за ней последовать. Что-то внутри меня захлопнулось. Последняя часть сердца, которая еще сопротивлялась отцовским наставлениям, его требованиям забыть о футболе и друзьях и перестать вести себя как обычный подросток. Эта дверь с грохотом закрылась внутри меня, и в ту секунду я попрощался с юностью, детством, невинностью и надеждой. Со всем сразу.

По щеке брата скатилась слеза. Он часто заморгал.

— Броуди? — прошептал Кэл.

— Все нормально. Иди наверх и вызови скорую. Потом найди Милли. Она в гараже, разбирает белье. Скажи, что она нужна мне здесь.

— Она… она уже холодная, — с трудом выговорил Кэл.

— Хорошо, тогда сначала приведи Милли. Она решит, что делать. Вызовет полицию. Иди.

— А ты что будешь делать?

— Позабочусь о ней. Не переживай.

Кэл еще секунду смотрел на меня, и слез становилось все больше.

— Иди. Давай.

Он развернулся и деревянной походкой ушел.

А я остался один с телом сестры.

Я повернулся, и холод, зародившийся в груди, начал расползаться дальше, проникая в каждую вену.

Эмили лежала возле дивана. Ковер вокруг нее был испачкан. Рвота. Она лежала на спине. Захлебнулась? Я опустился на колени прямо в грязь, не обращая на нее внимания, протянул руку и коснулся ее щеки.

Кэл был прав. Она была холодной. Нас не было дома весь день: сразу после школы мы уехали на плавание. У домработницы сегодня был выходной. И Эмили пролежала здесь вот так весь день.

Та дверь внутри меня, что уже захлопнулась, теперь с оглушительным щелчком заперлась на замок.

На запястье завибрировали навороченные спортивные часы, вырывая меня из сна. Сегодня я был даже рад подъему в пять утра и проснулся с облегчением. Я ненавидел этот сон. Сон, воспоминание — какая разница. Я взглянул на часы. Пятнадцатое сентября. Вот почему тот страшный день, случившийся столько лет назад, снова всплыл в памяти. Приближалась годовщина ее смерти.

В субботу мы с Кэлом ночным рейсом полетим в Лондон, а оттуда еще четыре часа проедем в глубь страны, к нашему родовому поместью, где похоронена сестра.

Что бы ни случилось, в день ее смерти мы всегда приезжали к ней на могилу.

Я встал, пошел в ванную и плеснул в лицо холодной водой. Сон все еще не отпускал, маячил где-то на краю сознания. Та дверь, которую я когда-то захлопнул и запер внутри себя, за все прошедшие годы ни разу не открывалась… до той ночи.

Когда я увидел Селену на полу, истекающую кровью, дверь дрогнула. Я не мог этого допустить. Больше такого не повторится.

Поэтому нужно было продолжать действовать по плану, который я придумал той ночью, лежа рядом со спящей Селеной. Я не допущу смерти еще одной женщины. Ни за что, блядь.

Я схватил пакет с одеждой, которую вчера купил в городе, и направился к Селене.

Вошел в темную комнату и подошел к кровати.

Когда я приблизился, она пошевелилась. На этот раз не спала. Организм уже легко подстраивался под ранние подъемы.

— Одевайся. Я купил тебе нормальную одежду для тренировок, — коротко сказал я и пошуршал большим бумажным пакетом в руке.

— Какую еще одежду? — донеслось из кокона одеял.

— Встань и посмотри, — ответил я, поставил пакет на пол и включил верхний свет. Потом вышел и спустился вниз принимать добавки.

Купить ей нормальную спортивную одежду было минимумом, который требовалось сделать вчера, чтобы подготовиться к сегодняшнему дню. Селена не могла и дальше тренироваться в огромных спортивных штанах. На бегу они с нее сползали, а уж в тренажерном зале внизу, когда я доберусь с ней до тренажеров, и вовсе могли стать опасными. К тому же мои футболки постоянно сползали с ее плеч, а штаны сидели так низко на бедрах, что я начинал чувствовать себя гребаным извращенцем. С этим пора было заканчивать.

Я выпил креатин и посмотрел в окно на солнце, поднимавшееся над морем. Даже мне пришлось признать: это место прекрасно. Береговая линия Хэйд-Харбора была идеальным воплощением его опасной красоты — ослепительной, но коварной. Один неверный шаг — и полетишь вниз.

— Что за хрень ты мне купил? — возмутилась Селена за моей спиной.

— Можешь бегать в кожаной куртке и ботинках, если