В пятьдесят первая любовь вернулась врагом - Андрей Левинский

на склад — товары на сто тридцать две тысячи, на Лесную — на триста пятьдесят. В листе доставки на Лесную стояла подпись Даши. Дочь посмотрела копию и узнала свою подпись без спора.

Потом сама открыла старую переписку с Антоном. Нашла сообщение с адресом и кодом подъезда, ниже — фотографию коробок и своё: «Всё привезли. Папе спасибо скажи».

Мы сидели рядом. Я узнала край коврика на фотографии, сумку с Полининой сменкой у двери. Помнила, как приезжала к ним тогда с кастрюлей котлет и ругалась, что рабочие запачкали лестницу.

Даша переслала переписку своему адвокату.

— Теперь хоть понятно, куда делось, — сказала она.

— Да.

Елена по телефону подтвердила только это: маршрут партии удалось восстановить. Полную расписку Надежды Андреевны и слова Антона о расчёте за работу предстояло сопоставить с остальными бумагами. Никакие триста пятьдесят тысяч от одного найденного сообщения к людям не вернулись.

Даша ушла звонить. Я села за Татьянины файлы, но несколько раз ловила себя на том, что вместо таблицы смотрю в сад.

Дочь ходила там вдоль забора. Сначала быстро, потом остановилась и долго слушала. В какой-то момент коротко засмеялась. Знакомо, по-домашнему, как смеялась с Антоном раньше.

Я отвернулась к экрану.

Минут через двадцать Даша вошла в кабинет.

— Мам, мы завтра домой поедем.

Я сняла очки.

— Ты с ним помирилась?

— Нет.

— Тогда…

— Он согласился пока пожить отдельно. Я хочу домой с детьми. К себе.

Даша стояла у двери, ожидая, что я скажу. Я смотрела на неё и пыталась понять, почему мне не стало легче.

Глава 24. Не на час

Семён обрадовался так, что я чуть не передумала отпускать их.

— А железная дорога там? — спросил он.

Даша застёгивала его рюкзак.

— Там.

— И туннель?

— И туннель.

— Бабуль, мы домой!

Он бросился ко мне обниматься, зацепился рюкзаком за ручку шкафа и повис. Пришлось сначала освободить его, а потом уже принимать благодарность за то, что я остаюсь здесь, а он наконец уезжает.

Полина сидела на кровати и складывала одежду. Очень старательно: рукав к рукаву, край к краю. Рядом лежала уже собранная сумка.

— Папа совсем съедет? — спросила она, не поднимая головы.

Даша остановилась.

— Пока мы решили пожить отдельно. Но вы будете видеться.

— А потом?

— Потом мы с ним решим.

Внучка положила футболку в сумку и тут же вынула обратно.

— Я просто спросила.

Мне хотелось сесть рядом и сказать что-нибудь хорошее. Но хорошего, в чём я была бы уверена, придумать не получалось. Я присела и помогла ей застегнуть распухшую от вещей сумку. Полина придержала края, пока я тянула молнию.

Даша повезла детей на своей машине. Я ехала следом: в мой багажник поместились остальные вещи. Перед выездом дочь ещё раз позвонила Антону. Разговаривала коротко, уточнила время и положила телефон в сумочку.

— Он точно уходит? — спросила я.

— Да, мам.

— Ты уверена, что…

— Нет. Я не уверена во всём сразу. Но об этом мы договорились.

Я замолчала. Пока ставила сумки в багажник, успела представить, как он передумает у порога, как дочь начнёт оправдываться, а мне придётся увозить детей назад. Вчера я даже спросила, не лучше ли ещё недельку пожить у меня. Даша ответила, что у неё тоже есть дом.

От этой простой фразы я расстроилась сильнее, чем следовало.

На Лесной Антон встретил нас внизу. Забрал тяжёлую сумку, подставил щёку Семёну. Сын повис у него на шее, и мне пришлось нажать кнопку лифта за них обоих.

В квартире пахло средством для мытья пола. Антон вымыл прихожую и кухню; тряпка ещё лежала на краю ведра. У двери стояла спортивная сумка, из неё торчал провод зарядки.

Полина прошла в свою комнату. Семён побежал проверять железную дорогу и вернулся через минуту с рельсом в руке.

— Пап, там разъехалось.

— Сейчас поправлю.

Антон снял обувь и пошёл за ним. Даша посмотрела на часы, но ничего не сказала.

Я отнесла вещи в детскую. Полина уже стояла у подоконника, ощупывая землю в горшке.

— Он живой, — сказала она.

— Конечно. Мама поливала.

Внучка повернула горшок другой стороной к свету. Потом достала из привезённой папки рисунок и положила на стол: дом с четырьмя окнами. Я хотела спросить, какой это дом, и не спросила. У ребёнка вполне мог быть просто рисунок.

Пока Даша раскладывала на кухне продукты, я зашла в ванную вымыть руки. Увидела тот самый кран-лебедь и отвела глаза. Вода из него текла как из любого другого. Оттого, что мы теперь знали, как он попал сюда, не стало понятнее, что с этим знанием делать в обычное утро.

Я вернулась на кухню.

— Адвокат посмотрела вашу договорённость? — тихо спросила я.

— Да. Я ей переслала. И про расходы на детей мы записали. Это пока, мам, не раздел имущества.

— Я поняла.

— Остальные сумки пока здесь поставь. Мы сегодня сами разложимся.

Она сказала это мягко, но я услышала просьбу не оставаться до вечера.

Антон возился с дорогой дольше, чем требовалось. Во всяком случае, мне так казалось. Когда он наконец вышел в коридор, Семён шагал за ним, держа в руках поезд.

— Теперь можно, — сообщил он.

— Покатаем в другой раз. Мне пора.

— Куда?

Антон присел перед ним.

— Я пока поживу в другом месте. Мы с мамой вам вчера говорили.

Семён посмотрел на спортивную сумку.

— А поезд?

— Он здесь останется.

— А ты?

Антон провёл ладонью по его волосам. Сын отстранился.

— Я сейчас уеду. Потом позвоню. И мы погуляем, договорились?

Семён не ответил. Он повернулся ко мне.

— Бабушка, скажи, пусть папа останется.

У меня сразу защипало в носу. Даша стояла у кухни, прижав к себе пустой пакет. Полина смотрела из дверей комнаты.

— Семён, — начала я и не смогла продолжить.

— Ты же говоришь: не уходи, я блинчики сделала. Скажи ему тоже.

Антон закрыл глаза на секунду.

Даша поставила пакет на пол и присела рядом с сыном.

— Это мы с папой решили. Бабушка тут ни при чём.

— А я не решил!

Он заплакал. Поезд стукнулся об пол, один вагон отцепился и покатился к обувной полке. Я машинально подняла его и осталась стоять с вагончиком в руке.

Антон потянулся к сыну, но тот оттолкнул его.

— Не надо! Ты уходишь!

Даша села прямо на пол и притянула Семёна к себе. Он ещё дёргался, пытался что-то объяснить сквозь плач. Она гладила его по спине, а я смотрела на зятя и впервые за эти дни не знала, куда деть свою злость. Хотелось, чтобы