Любовь преходящая. Любовь абсолютная - Альфред Жарри

— Мне страшно!

Мне больно!

— Да будут тиски твоих ног смертельным жгутом[189]для сонной артерии льстеца бородатого.

Воробьев же ты видел в ловушке.

Так склонится Синдбад.

— Господин, да будет воля твоя.

Жозеб и Вария — в постели.

Заря поднимается в светлой склянке (самый бледный свет — в пустом хрустале), нотариус — длинная борода в «мехах похмелья» — от конторы идет, ковыляя, к более темной склянке, своей жене.

Он некрасив на вид, но Вария не видит его.

Она заснула по указанию стенных часов.

Жозеб верит, будто ее глаза сомкнулись, судорожно, от его поцелуев.

Что, кажется, подтверждают и контрактура конечностей, что обнимают шею его, стискивая неумолимо.

Старый Синдбад качается: больше похожий на висельника, чем на пьяницу.

Каталептический жгут (нам известны аномалии в развитии Гребешковой мышцы и трех приводящих мышц в женских ляжках, а также мы знаем, что женщины от мужчин отличны кроме того еще и поясничной мышцей, которая есть лишь у одного из восемнадцати самцов) более неминуемый и роковой, чем его железная парадигма.

Но в повешении — Омоложение старика.

Единым усилием трицепсов маленький человечек отбрасывает свой недоуздок из плоти с костями, а затем — обвивает руками покорную талию, и дыханием из ноздрей, поскольку прижаты уста к устам, — ее будит.

Даже Медея[190]была бы рада, если б таких результатов добилась в омоложении дальнего родича.

И так, через неприкрытую дверь, Эмманюэль Бог взирал — под луной, улетевшей, чтоб диском осесть на потолке, из стеклянного сарбакана[191]лампы — на свое творение предусмотренное.

Адам, прикрытый «мехами похмелья» — маской блевотины — да, Адам XX века — прилепить к его телу ту половину, что отъял Другой Бог…

В начале[192].

Орган независимый по всем законам пространства вот уже несколько тысяч лет, ЯИЧНИК, ранее был растворен в Человеке универсальном, едином.

НОТАРИУС.

Эмманюэль Бог безмятежно вознесся, после сего допущения[193], на небеса голубой мансарды своей.

Taenia solum[194]

И Дух Божий носился над водою[195]…

У окна мансарды.

Всю ночь соловьиная трель, вступившая после визга пилы нотариальной, в ланпольских платанах, посаженных в шахматном порядке, доносилась раскатисто словно тачка, что требует масла для смазки.

Эмманюэль Бог никаких угрызений не слышал — лишь этот несносный скрип.

Он с удовольствием в нем признал приближение Правосудия колченогого.

Но не пристало же Богу (Эмманюэлю) правосудную тачку одаривать каплями масла.

Другой Бог проронил на нее слезу, желтую и сладкую, полную солнца.

Это был день посвящения.

Эмманюэль Бог знал превосходно, что умерщвлением Варии (умерщвлением более реальным, чем по законам плоти исключение из вселенной, чем изгнание за грань Абсолюта — любым тесаком, орудием огненным Ангела, что запирает Рай…) он не убил Мириам!

НАПРОТИВ.

Истинная Мириам пребывала вне Варии.

Из окна, открытого в желтую тишину, над платанами и амфитеатром домов ланпольских, он созерцал, на холме, что превыше всего, Статую Итрон-Вария[196].

Ступни Девы — под платьем.

Не видно, попирает ли Дева дракона.

Под подошвами у нее — три ступени и целый пьедестал гранитной твердыни.

Тропинки стелятся, извиваются вкруг холма, и спускаются пить у ручья мукомолен.

Эмманюэль Бог не стал смотреть, где они прерываются, ибо застыл перед их головой.

Он заключил — довольно правдоподобно, — что она раздавлена под пьедесталом.

Ибо тропа нигде не отгибалась, как завитой уголок пергамента, от земли.

Земля была выткана змеями.

Крестный ход в этот час, как всегда в воскресенье, растекался — зыбью тщательно сделанных образков корабельных — то по тропинкам, то изливаясь на бархат полей и зябко кутаясь в складки.

Огромный морской змей Левиафан[197]также явился главу треугольную возложить под хрупкую пятку Мириам, — с легкостью приподнявшей свой гранитный ботинок.

И когда песни сирен теряются на ветру, — под которым дрожат вздыбившиеся по курсу суденышки в том же ритме, что и спинной плавник у чудовища, — сбегаются дети с этим ветром играть.

Их воздушный змей вздымает свой крест, белее и выше, чем крестных ходов кресты (как крестики на покровах алтарных у Гроба. Господня), насаженный на рукоятку хвоста, как жаворонок в полете.