От любви до пепла - Анель Ромазова

мне больше не интересна. Честно, переживал, что увижу и по — новой перекрутит теми же эмоциями. Ничего криминального — безразличие. Физически в теле, а по нему неприязнь, как тонкий слой стекловаты. Раздражает, царапает верхний эпителий, но не более. Не трогает глубже. Реагирую на ужимки ровно.

— Так и знала, что ты не устоишь. Хочешь, доказать свои способности и убедить меня, — распаляется и определенно затевает игру, но у меня свои правила.

Ее пошлый и липкий взгляд. Четыре года назад меня в секунду накрыло бы. А сейчас… обратная реакция. Брезгливость и неприязнь. Время и вправду лечит.

Ада изгибается, упирается ладонями по бокам от раковины. Оттопырившийся край платья позволяет разглядеть соски. Отталкивающее и бесстыжее зрелище. Вспоминаю жгучие минуты секса с ней и коробит.

— Иди ко мне, котик, — произносит одними губами через отражение в зеркале.

Приближаюсь и наматываю ее белокурые космы в кулак.

— Поцелуй меня, — приказной тон, движения бедрами. она трется об меня как течная сучка. Отстраняюсь и минимизирую наш контакт. Жестче нажимаю и размазываю ее тело по кафелю. Губы забитые искусственной гилауроновой кислотой отрываются шире, но Ада не издает ни звука.

— Ошибаешься, больше на меня твои уловки не действуют. Уверен, отцу будет очень приятно узнать, что мы поладили. Ты Ада просто дешевая блядь. Мне теперь нравятся подороже и не такие изношенные. Приведи себя в порядок, тушь размазалась, — отбрасываю с мразотным привкусом желчи во рту. Ада стекает вниз, подбирая порвавшийся браслет.

Я не спеша отмываю руки под краном.

— С чего ты взял, что Герман твой отец, — бормочет и кажется, это беспокоит ее куда больше, чем все остальное.

— Приснилось, всегда о таком мечтал, — отсекаю кратко, не желая растягивать разговор.

Я все для себя выяснил, останусь вне ублюдской арены паршивых клоунов.

Распахиваю дверь и натыкаюсь на Стоцкого.

— Неудобно, блядь, без стука врываться. Где манеры Герман Эмильевич, — выпихиваю сарказм и оборачиваюсь к Аде. Она поправляет макияж, — Готова ко второму заезду? — спрашиваю с едкой насмешкой. Снова возвращаю внимание к Герману, хлопаю по плечу, — Отличная шлюха отец, поздравляю. Хочешь совет, загни ее раком, орет просто вышка, — нарочно всю фразу в тоне доверительного панибратства вещаю.

Лицо Германа корежит, как пластик под действием пламени. Кривится, гневается и пытается мне пощечину въебать. А вот это предел допустимого.

Самоконтроль?

Я никогда им не мог похвастаться, но Герману откуда знать, что я с детства не был тихим. Перехватываю запястье и резким движением заламываю назад. Сильным ударом подбиваю в колено и опрокидываю мордой в пол. У него даже вякнуть ни единого шанса.

Оседаю сверху и теперь уже своим коленом надавливаю в позвоночник. Чуть больше нажим и переломаю хрупкую кость. Школа жизни отучила испытывать жалость в такие моменты.

— Неприятно чувствовать себя беспомощным? Да? — мрачно ухмыляюсь, а затем вырисовываю «радужную» перспективу, — Если распускаешь свои поганые грабли, знай, что обязательно ответят. Я тебе, тварь, хребет проломлю и не поморщусь, затем оформлю опеку и сдам в самый задротный дом инвалидов, где ленивая сиделка раз в неделю будет судно под тобой убирать. Понял, мразь, и никакие бабки не спасут, как не отрицай, но я единственный наследник.

Эмоциями совсем не владею. Самого жуткой ненавистью нахлестывает по критерию "в макушку". В коридоре визг. Крики «охрана». Герман хрипит подо мной и не шевелится.

— Прекрати, Тим, хватит! — Мот цепляется за плечо и тянет меня.

— Отвали, — хриплю ему с одичавшей яростью. Я себя человеком не чувствую. Монстром и вершителем судеб. Властью полноценно упиваюсь.

Нравится ли? Да не особо. Маячки адекватного проебываются за горизонтом тьмы.

Ощущаю себя четырнадцатилетним, тупым и неуклюжим.

Я ведь, после убийства Джаброила, по глупости решил к отцу за помощью побежать. Матвея за собой потянул. Пробили в интернете адрес его офиса и поехали. Герман принял нас в огромном зале для совещаний, даже не удивился моему появлению. Выслушал молча и ушел, через полчаса заявились госслужащие из органов опеки и прямым ходом вернули в детский дом. Как бы я не хорохорился, но именно тогда основательно надломило, блядскими трещинами все нутро искромсало. Надежда сдохла. Не верить, не боятся и никогда не просить. Каждый пункт беспрекословно исполняю.

Утихомирить обуявшую агрессию получается только на третьем глубочайшем выдохе и толчке в спину.

Поднимаюсь. Не оборачиваюсь, чтобы не видеть перекошенную негодованием рожу. Ресторан гудит, словно растревоженный улей, но к нам ни один наблюдатель не приблизился. Похрен уже.

— Оля где? — обращаюсь к Матвею. Стыдом до паршивости тащит по всему организму, что матрешка могла эту занимательную постановку увидеть. Представляю, чтобы она обо мне подумала.

— У машины, у нее голова закружилась. — киваю в ответ. Отчего — то хочется в ее глазах остаться хорошим.

Отвожу их домой. Нажираюсь в каком — то баре до свинячего рыла. Стерелизую алкоголем внутренние метания и мозговой трешак, как простудную хворь. Помогает. Снимаю тощую дылду, в прикиде от "Диора", и ебу во все щели прямо в машине. В поплывшей башке калейдоскоп. Шлепки о костлявый зад девки, ее противные визги, но одно яркое во всем этом мраке. Каринкины синие глаза, мягкие губы и запах миндаля, что не дают еще глубже в зыбкий песок смрадной пустоты опуститься.

Выпихиваю из салона полуголую и измотанную телку. Бью по газам, еду, но в какой-то момент сознание перестает записывать события в долговременную память. Тупо вылетаю оффлайн из реала.

Прихожу в себя уже поздним утром. Лучи солнца беспощадно садят прямо в глаза. Очумело озираюсь. С какого — то черта стою недалеко от дома Ады. На переднем сиденье валяется ее браслет.

Что, за херню я вчера сотворил?

Копаться детальней в чертогах разума гребаная похмельная боль мешает. Во рту, будто кошки насрали. Возвращаюсь в отель, смываю перегар, переодеваюсь в чистую одежду.

Моту звоню, он не берет. Хорошо помню, что прощаясь, договорились на сегодня хаты объехать и присмотреть район и планировку. Не трачу время на завтрак. Надеюсь на то, что Лялька покормит.

Около подъезда два ментовских джипа с эмблемой следственного комитета, скорая и труповозка. Кто-то из жильцов насильственной смертью откинулся, иначе, к чему этот парад серых мундиров. В голове звенит, а в животе волнообразно и не рационально паника стягивает.

— Я здесь живу, — обрезаю, когда один из них закрывает проход.

— Номер квартиры, — интересуется безлико.

— Сто девятая.

К нам подходит еще один, по количеству звезда на погонах определяю, что этот капитан по званию.

— Тимур Александрович Северов?

— Да, он. А что? — отвечаю и возвращаю вопрос.

— Капитан, Сыровацкий, — представляется и машет корочками, — Вы задержаны