Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Я шла вдоль домов, читая таблички на дверях.

«Уильям Крейн, проктор. Наследственные дела». Не то.

«Дж. Питерсон и сыновья. Морские споры». Не то.

«Братья Моррисон. Завещания и опекунство». Не то.

«Т. Финч, проктор. Брачные и бракоразводные дела». Вот.

Дверь была тяжёлой, дубовой, с потемневшей бронзовой ручкой и латунной табличкой, отполированной до блеска. Под именем мелкий шрифт: «Приём с 9 утра до 5 часов пополудни. По воскресеньям и праздникам закрыто».

Я повернулась к Мэри.

— Подожди здесь.

— Госпожа… — в её глазах мелькнула тревога.

— Подожди. Если что-то пойдёт не так, я позову.

Она кивнула, хотя явно хотела возразить. Я толкнула дверь и вошла. Внутри было темно и тихо после уличного шума. Узкий коридор, скрипучий пол, запах чернил, пыли и сургуча. На стенах портреты каких-то мужчин в париках и мантиях, потемневшие от времени. В конце коридора ещё одна дверь, приоткрытая. Оттуда доносился скрип пера и покашливание.

Я постучала.

— Войдите. — Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь.

Комната оказалась просторнее, чем я ожидала. Высокие потолки с лепниной, потемневшей от времени. Окна с частым переплётом, сквозь которые сочился серый свет. Стены, заставленные шкафами с толстыми книгами с золотым тиснением на корешках. На полках папки с бумагами, связки документов, перевязанных тесьмой. Пыль висела в воздухе, видимая в косых лучах света.

За массивным столом, заваленным бумагами, сидел человек.

Старик. Лет шестьдесят, а может, и больше. Худое лицо, изрезанное морщинами, как старый пергамент. Острый нос, крючковатый, с горбинкой посередине. Глубоко посаженные, маленькие глаза под кустистыми седыми бровями, с недобрым взглядом. Редкие волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с пигментными пятнами. На плечах чёрная мантия, потёртая на локтях.

Он смотрел на меня поверх очков, не вставая, не здороваясь. В его взгляде не было ни любопытства, ни участия, только усталое раздражение человека, которого отвлекли от важного дела.

— Чем могу помочь?

Голос был таким же сухим, как и лицо. Ни одной тёплой ноты.

— Мне нужен адвокат, — сказала я. — По делу о разводе.

— Разводе.

Он произнёс это слово медленно, растягивая гласные, будто пробуя на вкус что-то неприятное. Отложил перо, откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

— Вы замужем?

— Да.

— И хотите развестись.

— Да.

Пауза. Он снял очки, неторопливо, тщательно протёр их полой мантии, будто это было самым важным делом в мире.

— Присядьте.

Я села на стул напротив стола. Жёсткое, неудобное, с потёртой кожаной обивкой.

— Как ваше имя?

— Катрин Сандерс. Виконтесса Роксбери.

Его брови поползли вверх. Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом. От грубой шали до простого чепца, от забрызганного грязью подола до ботинок с потёртыми носами.

— Виконтесса, — повторил он, и в его голосе зазвучала насмешка. — Разумеется.

— Я понимаю, как это выглядит.

— Сомневаюсь. — Он надел очки обратно. — Я видел много женщин, которые называли себя леди, графинями и даже принцессами. Обычно они хотели денег. Или скрывались от кредиторов. Или от мужей, которые, по их словам, были чудовищами.

— Мой муж чудовище, — сказала я ровно. — И я могу это доказать.

Молчание. Он смотрел на меня, я смотрела на него. Тишина в комнате была густой, плотной, её можно было резать ножом.

А затем я достала из корзинки мешочек с золотом и положила на стол. Звук был глухим, тяжёлым. Мешочек осел под собственным весом, монеты внутри звякнули друг о друга. Финч не пошевелился, но его тусклые глаза старика вдруг блеснули.

— Это аванс, — сказала я. — Сто гиней. Остальное, когда выполните свою работу.

Пауза. Он смотрел на мешочек. Потом на меня. Потом снова на мешочек.

— Сто гиней, — произнёс он, растягивая каждое слово. — Серьёзная сумма для женщины в дешёвой шали.

— Это серьёзное дело.

Ещё одна пауза. Потом он откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Хорошо, миледи. Если вы та, за кого себя выдаёте, а в этом я пока не уверен, я выслушаю. Но предупреждаю: слов недостаточно. Мне нужны документы, свидетели, факты. Если у вас ничего этого нет, не тратьте моё время.

— У меня есть.

— Тогда показывайте.

Я достала справку доктора Морриса и положила на стол.

Финч взял бумагу, поднёс к глазам. Его губы шевелились, беззвучно проговаривая слова.

— «Множественные ушибы различной степени давности… перелом левой лодыжки в результате падения с лестницы…»

Он поднял глаза.

— Это печально, миледи. — Он отложил справку. — Но для разделения от стола и ложа этого часто недостаточно. Мужья имеют право на… — он помедлил, подбирая слова, — … умеренное воздействие. Вразумление жены, если она ведёт себя неподобающе. Суд может счесть, что ваш муж не превысил допустимого.

— Сломанная нога — это допустимое?

— Вы могли упасть. — Он пожал плечами. — Ваш муж скажет, что это несчастный случай. Что вы оступились на лестнице. Что он пытался вас удержать, но не успел.

Я молчала. Ждала.

— Что ещё у вас есть? — спросил он.

Я достала гроссбух, раскрыла на нужной странице, положила перед ним.

— Хозяйственная книга. Записи расходов моего мужа за последние три года. Платья, драгоценности, мебель, безделушки. Всё для одной женщины.

Финч листал страницы, водя пальцем по строчкам. Его губы двигались, складывая числа.

— Любовница, — констатировал он наконец, откладывая гроссбух. — Это уже лучше. Хотя тоже не редкость. Половина мужей в Англии содержит любовниц, и суды к этому привыкли. — Он поднял глаза. — Кто она? Актриса? Служанка? Чья-то жена?

— Моя сестра.

Тишина.

Финч замер. Его рука, которая тянулась к чернильнице, застыла на полпути. Он смотрел на меня, и впервые за весь разговор в его глазах появился интерес.

— Ваша… сестра?

— Младшая сестра. Лидия.

Он медленно положил руки на стол. Снял очки. Потёр переносицу костлявыми пальцами.

— Связь мужа с сестрой жены, — произнёс он тихо, будто сам себе. — По церковному праву это запрещено. Жена делает свою родню роднёй мужа, и сестра жены становится ему свояченицей, почти как сестра по крови.

— Я знаю.

— У вас есть доказательства? — Его голос стал острее. — Гроссбух — это траты. Траты ничего не доказывают. Он мог покупать подарки кому угодно: племяннице, кузине, благотворительному обществу для бедных девиц. Мне нужно что-то определённое.

Я достала записку. Положила на стол, но не отпустила.