Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

о громких процессах, о лордах и пэрах, которые тратили целые состояния, чтобы избавиться от надоевших жён. Но одно дело читать, сидя в уютной комнате, и совсем другое — столкнуться с этим самой. Почувствовать на собственной шкуре, что значит быть женщиной без денег в мире.

Женщина, которая подаёт на развод. Женщина без собственного имущества, без права владеть чем-либо, без возможности заработать. Женщина, которая по закону не человек даже, а приложение к мужу, его собственность, его тень.

Как такая женщина может позволить себе судебный процесс, который стоит больше, чем иной дом?

Ответ был очевиден: никак. Вот почему женщины не разводились. Не потому, что закон запрещал — закон позволял, пусть и с оговорками. Не потому, что церковь осуждала — церковь осуждала многое, но это не мешало богатым грешить сколько угодно. А потому что это было просто невозможно. Физически, материально, практически невозможно.

Мужчина, желающий избавиться от жены, мог потратить тысячу фунтов на адвокатов и пошлины и не заметить этих денег. Его состояние, его земли, его доходы оставались при нём. А женщина? У женщины не было ничего своего. Всё, что она имела до брака, становилось собственностью мужа в момент венчания. Всё, что она получала после — наследство, подарки, даже заработок, — тоже принадлежало ему.

Я украла деньги из сейфа Колина. По закону — это воровство. Я взяла то, что принадлежало ему, хотя это были жалкие остатки моего собственного приданого. Двадцать тысяч фунтов, которые отец отдал за меня три года назад, как платят за породистую кобылу или участок земли. Двадцать тысяч, которые Колин промотал на Лидию, на охоту, на карты, на свои бесконечные прихоти и это было его законное, неоспоримое право.

А теперь я лежу в этой каморке с пятьюдесятью шестью гинеями и пытаюсь понять, как дожить до конца процесса, который может растянуться на годы.

Смешно. Горько и смешно.

Я натянула одеяло до подбородка, пытаясь согреться. Холод пробирался под ткань, забирался в кости, и никакой огонь не мог его прогнать. Это был холод осеннего вечера, холод неизвестности, холод понимания того, как мало у меня осталось и как много ещё предстоит.

Шаги на лестнице. Лёгкие, торопливые — Мэри возвращалась.

Дверь скрипнула, и она вошла, неся в руках глиняную миску, от которой поднимался пар. Запах ударил в нос: варёное мясо, разваренная крупа, что-то травянистое, может быть, петрушка или сельдерей.

— Вот, госпожа, — Мэри поставила миску на шаткий столик у кровати и принялась переминаться с ноги на ногу, теребя край передника. — Простите, что так скудно. Я поискала на кухне, но там почти ничего не было. Нашла немного ячменя в мешке, а миссис Причард одолжила кусок солонины — говорит, отдам потом, когда смогу. Я сварила похлёбку, как мама учила, только вот соли маловато вышло, и петрушка какая-то вялая была, но я подумала, лучше так, чем совсем без зелени…

Она говорила быстро, сбивчиво, и я видела, как румянец заливает её щёки — румянец смущения, почти стыда. Будто она провинилась в чём-то, будто это её вина, что мы оказались в этой каморке с пустыми карманами.

— Мэри, — сказала я, и она замолчала на полуслове, вскинув на меня испуганные глаза. — Дай-ка сюда.

Я села на кровати, морщась от боли в ноге, и взяла миску обеими руками. Тепло проникло сквозь глину, согрело ладони. Я заглянула внутрь: мутная жидкость, в которой плавали разваренные зёрна ячменя, несколько серых, жилистых кусочков мяса и мелконарезанная зелень. На поверхности блестели редкие капельки жира.

Это было… это было совсем не похоже на те обеды, к которым привыкла Катрин. Не похоже на изысканные супы из Роксбери-холла, на бульоны, которые повар варил из целых кур и подавал в фарфоровых супницах. Но это была еда. Горячая, дымящаяся еда, приготовленная заботливыми руками.

Я зачерпнула ложку и поднесла ко рту. Вкус был пресноватым, Мэри не соврала насчёт соли, и мясо оказалось жёстким, его приходилось долго жевать. Но тепло разлилось по горлу, опустилось в желудок, и я почувствовала, как что-то внутри отпускает. Напряжение, которое я носила весь день, начало таять, растворяться в этом простом, бесхитростном тепле.

— Это замечательно, — сказала я, и Мэри недоверчиво моргнула.

— Правда? Но там же почти ничего… я хотела лучше, госпожа, честное слово, но…

— Мэри. — Я посмотрела на неё поверх миски. — Ты сделала обед из ничего. Из горстки крупы и куска старой солонины. Это не каждый умеет. Моя мать… — я запнулась, потому что это была память Катрин, — моя мать всегда говорила, что хорошую хозяйку видно не по праздничному столу, а по-будничному. Любой дурак может накрыть пир, когда денег вдоволь. А вот накормить семью, когда в кладовой шаром покати — это искусство.

Румянец на щеках Мэри стал ярче, но теперь это был румянец удовольствия, не стыда.

— Моя мама то же самое говорила, — тихо сказала она. — Отец пил, почти ничего в дом не приносил. Вот она и научилась из всего варить. Из крапивы суп делала, из картофельных очисток запеканку. Мы смеялись, бывало, что у мамы и камень съедобным станет, если его в котёл положить.

Я улыбнулась впервые за весь этот длинный, тяжёлый день. Настоящая улыбка, не вымученная, не для вида.

— Садись, — сказала я, кивнув на край кровати. — Поешь тоже. Ты весь день бегала, тебе нужно.

— Я уже внизу поела, госпожа. Миссис Причард супом угостила. Правда, он у неё пригорел немного, и лук не доварился, но я голодная была, даже не заметила.

Она всё-таки села на самый краешек, готовая вскочить в любой момент, если понадобится. Сложила руки на коленях, как прилежная ученица, и смотрела, как я ем.

Некоторое время мы молчали. Я доела похлёбку, выскребла ложкой всё до последней капли, подобрала хлебом остатки со стенок миски. Мэри забрала пустую посуду, поставила на стол. Потом взяла кувшин с водой, налила мне в кружку.

— Госпожа, — сказала она наконец, и я поняла по её голосу, что она собирается спросить что-то важное. — Можно узнать… что сказал адвокат? Он поможет нам?

Нам. Не вам — нам. Она уже не отделяла себя от моей судьбы.

Я отпила воды, собираясь с мыслями. Как объяснить ей то, что я сама едва понимала? Как рассказать о церковных судах и парламентских актах, о каноническом праве и разделении от стола и ложа? Она не знала