Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Он взялся за дело, — сказала я медленно. — Подаст иск в церковный суд. О жестокости мужа.

— Это хорошо? — В её голосе была надежда, робкая и хрупкая.

— Это начало. — Я поставила кружку на стол. — Первый шаг из многих. Суд рассмотрит моё дело, выслушает свидетелей… тебя, доктора Морриса, может быть, ещё кого-то. Если решит, что милорд действительно был жесток, а он был, и мы это докажем, то мне позволят жить отдельно от него. Не развод, нет. Просто… разделение. Раздельная жизнь.

Мэри кивнула, хотя я не была уверена, что она поняла.

— А потом?

— Потом второй иск. — Я помолчала. — О другом грехе милорда. Таком, который церковь не прощает.

Я не стала говорить слово «кровосмешение». Не здесь, не сейчас. Оно было слишком тяжёлым, слишком грязным, как булыжник, брошенный в тихий пруд.

— И тогда… — Мэри затаила дыхание.

— Тогда, может быть, развод. Настоящий развод, полный. Но это… — я покачала головой, — это долгий путь. Месяцы. Может быть, год или больше. И он стоит денег. Очень много денег.

— Сколько?

Она спросила прямо, без обиняков. Слуги всегда знают цену деньгам лучше, чем господа.

— Триста фунтов минимум. Скорее больше. А если дойдёт до Парламента — восемьсот, девятьсот, тысяча.

Мэри побледнела. Для неё тысяча фунтов была суммой астрономической, немыслимой.

— Но… откуда же…

— Не знаю, — честно сказала я. — Пока не знаю. То, что у меня было, почти всё ушло на аванс адвокату. Осталось немного, этого хватит на жизнь, но ненадолго.

Я увидела, как она сглотнула. Как пальцы её стиснули ткань юбки, сминая её в складки.

— Мы будем искать выход, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Я буду искать. Работу, может быть. Или… что-то другое. Но мы справимся, Мэри. Мы уже столько прошли, неужели остановимся сейчас?

— Я могу пойти в услужение, — сказала она тихо. — Наняться в какой-нибудь дом. Горничной или судомойкой. Буду отдавать вам жалованье, всё, до последнего пенни…

Что-то сжалось у меня в груди. Я протянула руку и накрыла её ладонь своей. Пальцы у неё были холодные и немного шершавые.

— Спасибо, но пока не спеши. Мне надо подумать.

Она кивнула, и я увидела в её глазах то, чего не ожидала: не страх, не тревогу, а что-то похожее на веру. Слепую, безоговорочную веру в то, что я знаю, что делаю. Если бы она только знала, как я сама в этом сомневаюсь.

Спустя несколько минут Мэри ушла вниз, помочь миссис Причард с готовкой к завтрашнему дню. Оставив мне примочку для ноги — фланель, смоченную в горячей воде с уксусом. Я обернула ею щиколотку, и тепло начало проникать вглубь, туда, где засела тупая, ноющая боль. Не исцеление, но облегчение. Достаточно, чтобы можно было думать о чём-то другом.

А думать было о чём. Я лежала на спине, глядя в потолок, и перебирала в уме варианты. Один за другим, как бусины на чётках.

Деньги. Мне нужны деньги — много, гораздо больше, чем у меня есть. Триста фунтов. Пятьсот. Тысяча. Цифры плясали перед глазами, насмехаясь над моими жалкими пятьюдесятью шестью гинеями.

Откуда их взять?

Продать украшения? Я мысленно перебрала то немногое, что захватила с собой. Простые без оправы жемчужные серьги, наверное, фунтов пять или шесть. Тонкая золотая цепочка, не больше двух фунтов. Брошь с аметистом, выкупят возможно за десять, если повезёт найти честного скупщика. Кольцо с сапфиром — это дороже, может быть, двадцать или даже тридцать фунтов. Камень небольшой, но чистый, хорошего цвета.

Итого — фунтов пятьдесят, если продать всё. Капля в море.

И всё равно придётся продать. Рано или поздно, когда деньги кончатся совсем. Но это — последний резерв, его нужно беречь до крайности.

Занять? У кого? Я не знала никого в Лондоне, кроме обитателей этого дома. Миссис Причард сама считала каждый пенни. Мисс Эббот жила на двадцать фунтов в год, которые присылал брат из деревни. Миссис Дженнингс была женщиной небедной, но давать деньги в долг незнакомой постоялице она точно не станет, слишком много повидала таких, кто обещал вернуть и исчезал в лондонской толпе.

Нет. Занимать не у кого.

Оставался один путь: заработать.

Но как?

Я снова начала перебирать варианты. Что я умею? Что может делать женщина в моём положении — без имени, без связей, без рекомендаций?

Гувернантка. Это было первое, что приходило в голову. Учить детей в богатом доме: читать, писать, считать, говорить по-французски. Работа не из лёгких, но и не из самых тяжёлых. Память Катрин хранила всё, чему её саму учили в детстве: французский и немного итальянского, музыку, рисование, вышивание, историю, географию. Достаточно, чтобы подготовить юную леди к выходу в свет.

Но кто возьмёт гувернантку без рекомендаций? Приличные семьи требовали отзывы от предыдущих нанимателей, свидетельства о хорошем поведении, поручительства от священника или уважаемого лица. У меня не было ничего этого. Я была никем — женщиной без прошлого, с вымышленным именем и историей, которая рассыплется при первой же проверке.

Компаньонка. Пожилые дамы нанимали компаньонок: читать им вслух, сопровождать на прогулках, вести беседу за чаем, скрашивать одиночество. Работа необременительная, почти приятная. Но опять же — рекомендации, связи, рекомендации. Замкнутый круг.

Швея. Я умела вышивать — не блестяще, но сносно. Руки Катрин помнили, как держать иглу, как класть ровные стежки, как подбирать нитки по цвету. Но от вышивания гладью до настоящего ремесла — пропасть. Я не умела кроить, не знала, как строить выкройки, как работать с разными тканями, как выполнять заказы в срок. Швеи учились годами, с детства, у матерей и мастериц. И даже после этого получали гроши за работу, от которой слепли глаза и немели пальцы.

Прачка. Эта мысль мелькнула и тут же погасла. Руки Катрин не выдержали бы и недели такого труда. Ледяная вода, едкий щёлок, тяжёлые корзины с мокрым бельём, чугунный утюг, который нужно греть на огне и возить по ткани часами. Нет. Это не для меня.

Служанка. Тоже нет. Я не умела готовить — то есть, Катрин не умела, а я? Не помню. Не умела убирать по-настоящему, не умела чистить серебро, натирать полы, выбивать ковры. Всему