Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Потрошить было хуже. Я взяла длинный нож, с потемневшей деревянной ручкой и на мгновение замерла, глядя на тушку. Потом вспорола ей брюхо одним уверенным движением, будто делала это тысячу раз. Внутренности вывалились на стол, скользкие, тёплые, с тяжёлым запахом, от которого меня замутило. Но руки продолжали работать: отделить печень, желудок и сердце, отложить в сторону, остальное в помойное ведро. Промыть тушку водой из кувшина, тщательно, смывая кровь и остатки того, что было внутри.

Когда я закончила, руки мои были красными до запястий. Под ногтями забилась кровь, и сколько я ни тёрла их тряпкой, она не хотела отмываться. Я смотрела на эти белые, нежные руки Катрин, с ухоженными ногтями и не понимала, откуда они знают всё это. Как держать нож, как потрошить птицу. Руки, которые никогда в жизни не делали ничего подобного. И всё-таки делали сейчас, уверенно и привычно.

— Надо же, — выдохнула женщина с картошкой.

Миссис Причард удивлённо цокнула языком, но ничего не сказала. Я положила курицу в котёл, налила воды, посолила и поставила на огонь. Затем взяла две крупные, золотистые луковицы, очистила их от шелухи. Морковь тоже очистила, но резать не стала. Оставила целыми. Нашла тяжёлую сковородку, положила на неё лук и морковь, обжаривая их бока до золотистой корочки.

— Зачем целиком? — спросила миссис Причард.

— Так бульон будет прозрачным. И вкуснее.

Она хмыкнула что-то себе под нос и вернулась к тесту.

Бульон варился долго. Я стояла у плиты, снимая пену, помешивая, подбрасывая дрова. Серая пена поднималась на поверхность, я убирала её ложкой, и бульон постепенно светлел, становился прозрачным. Когда пена перестала появляться, я переложила обжаренные овощи в котёл, и бульон сразу потемнел, стал золотистым, янтарным. Запах изменился, к куриному навару добавились карамельные ноты жареного лука и сладковатый привкус моркови.

Миссис Причард закончила с тестом и принялась крошить капусту. Женщина с картошкой ушла, вместо неё появилась другая — постарше, с седыми волосами, выбивающимися из-под чепца. Обе то и дело поглядывали на меня, украдкой, как смотрят на что-то странное. Я делала вид, что не замечаю.

— Леди. Сразу видно.

Я обернулась. В дверях стояла миссис Дженнингс. Она прошла к столу, окинула взглядом котёл, сковороду, мои руки.

— А готовите так, будто всю жизнь у плиты простояли.

Я не ответила. Потому что она была права, и потому что у меня не было этому объяснений.

— Мне нужен кто-то, — сказала я вместо этого, — кто будет дважды в день приносить воду и уголь наверх. И выносить горшок. Я заплачу.

— Томми. Мальчишка. Полтора пенни в день.

— Хорошо. Заплачу за неделю вперёд.

Она кивнула, постояла ещё немного, потом развернулась и ушла. Каблуки её простучали по коридору и стихли.

Я процедила готовый бульон через чистую тряпицу. Золотистая жидкость текла в миску, прозрачная, ароматная, с мелкими блёстками жира на поверхности. Разделала курицу, отделяя мясо от костей. Налила бульон в глубокую глиняную миску, добавила несколько кусочков мяса и пошла наверх.

Мэри не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и когда скрипнула дверь, медленно повернула голову. Лицо её было бледным, осунувшимся, но глаза смотрели уже осмысленно, ясно — не то что ночью, когда она металась в бреду.

— Госпожа? — голос был хриплым, слабым, и ей пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Вы… что это?

— Бульон. Куриный. Я сварила.

Она попыталась приподняться на локте, и я видела, как напряглись её худые руки, как дрогнули от усилия.

— Вы сварили? Сами?

— Сама. Кто же ещё?

Мэри смотрела на меня так, будто я сообщила ей, что умею летать. Рот её приоткрылся, и она несколько раз моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.

— Но вы же… вы же леди, госпожа. Вы не должны были… я должна была… это моя работа…

— Твоя работа сейчас — лежать и поправляться. — Я поставила миску на табурет, помогла ей сесть, подложив подушку под спину, и вложила ложку ей в руку. — Ешь, пока горячий.

Она взяла ложку и зачерпнула бульон. Поднесла ко рту, проглотила. И я увидела, как что-то изменилось в её лице. Глаза расширились, брови поползли вверх.

— Это… — она сглотнула, облизнула губы. — Это очень вкусно, госпожа. Правда очень.

— Ешь, не разговаривай.

Она ела медленно, старательно, держа миску обеими руками, чтобы не расплескать. Руки её всё ещё дрожали от слабости, но с каждой ложкой что-то менялось в её лице: уходила бледность, появлялся слабый румянец.

Миска опустела наполовину, когда Мэри покачала головой.

— Больше не могу, госпожа.

— Всё хорошо. Отдохнёшь и доешь.

Я забрала миску и хотела уже встать, но тут заметила, что глаза Мэри блестят. Она смотрела на меня, и по щеке её медленно катилась слеза.

— Мэри? Что такое?

— Простите, госпожа. — Она торопливо вытерла щёку ладонью, но слёзы продолжали течь. — Я не хотела… просто…

— Просто что?

— Я заболела. Стала обузой. У вас и так денег мало, и забот полно, а тут ещё я. Вы доктора вызывали, и продукты покупали, и готовили… — Она всхлипнула. — Вы же леди…

Голос её сорвался, и она отвернулась к стене.

— Это я должна за вами ухаживать, — прошептала она в подушку.

— Мэри, посмотри на меня.

Она медленно и неохотно повернулась. Лицо мокрое от слёз, глаза покрасневшие.

— Ты заболела, — сказала я, — потому что вчера весь вечер бегала в мокром платье. Потому что я лежала в постели и думала о своих бедах, а ты варила мне ужин и таскала дрова. Я ни разу не спросила, переоделась ли ты. Мне даже в голову не пришло.

Мэри молчала, глядя на меня.

— И хватит про обузу. Ты не обуза. Ты единственный человек в этом городе, который знает, кто я такая. Единственный, кому я могу доверять. Ты бросила всё, чтобы пойти со мной. Ты рисковала головой, помогая мне сбежать.

— Я отработаю. Всё, что вы потратили. До последнего пенни. Вот встану на ноги и отработаю.

— Поправишься и поговорим.

— Нет, госпожа. Я хочу, чтобы вы знали сейчас. Я не забуду. Никогда не забуду, что вы для меня сделали.

Она смотрела на меня серьёзно, почти торжественно, и я видела в её глазах что-то, чего не ожидала.