Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Спи, — сказала я.

Она кивнула, закрыла глаза. Дыхание её стало ровным, глубоким, и я поняла, что она уснула. Осторожно встала, забрала миску и спустилась на кухню.

Там уже никого не было. Миссис Причард ушла, седая женщина тоже, и только котёл с бульоном стоял на остывающей плите. Я налила себе полную миску, села за стол и принялась есть. Впервые за этот бесконечный день.

Бульон был горячим, ароматным. Мясо таяло во рту. Я ела медленно, ложка за ложкой, и тишина кухни обволакивала меня, как тёплое одеяло. Только дрова потрескивали в печи да где-то за стеной приглушённо звякала посуда.

И думала о том, какие всё-таки странные умения для виконтессы — ощипывать кур и потрошить их…

Глава 15

Мэри сидела на топчане, закутавшись в одеяло, и смотрела на меня так, будто я собиралась на битву.

За два дня, что прошли с той страшной ночи, она изменилась. Лицо всё ещё было бледным, с тенями под глазами, но это была уже здоровая бледность, не та серость, которая так напугала меня, когда я впервые приложила руку к её пылающему лбу. Вчера она даже встала и медленно прошлась по комнате, держась за стену. Томми, который приносил воду и уголь, сказал, что она похожа на воробья после дождя: взъерошенная и нахохленная.

— Я пойду с вами, госпожа, — сказала она, и в голосе её звучало упрямство.

— Нет.

— Но вы не можете идти одна. Это же Лондон. Тут воры на каждом углу, и мошенники, и… и всякие люди. Миссис Причард рассказывала, как её знакомую ограбили прямо средь бела дня, вытащили кошелёк из кармана, и она даже не заметила, пока домой не пришла.

— Мэри.

— И ещё она говорила про банду, которая заманивает приезжих в переулки и…

— Мэри, — повторила я, и она замолчала, глядя на меня с упрёком. — Ты ещё слаба. Вчера едва до горшка дошла.

— Это было вчера. Сегодня мне лучше.

Она вздёрнула подбородок, и в этом жесте было столько упрямой решимости, что я едва не рассмеялась. Маленькая, худая, закутанная в одеяло, как в кокон, она смотрела на меня с таким видом, будто готова была встать и пойти за мной хоть на край света, хоть в пасть к дьяволу.

— Мэри, послушай. — Я села на край её топчана. — Мне нужно к адвокату. Это недалеко, я уже знаю дорогу. Пойду, подпишу бумаги и вернусь. Два часа, может быть, три.

— А если что-то случится?

— Что может случиться?

— Не знаю. — Она покачала головой, и прядь волос выбилась из-под чепца, упала на щёку. — Просто мне страшно, госпожа. Вы одна в этом городе. Без меня. Без никого. А вдруг господин… вдруг он уже здесь, вдруг он вас ищет, вдруг…

— Ничего не случится, — сказала я мягко. — Я буду осторожна. А ты лежи, отдыхай, пей отвар. Томми принесёт воды и угля. Если что-то понадобится, постучи в пол, миссис Причард услышит.

Мэри молчала. Кусала губу, смотрела на меня исподлобья. Потом тяжело и протяжно вздохнула, как вздыхают дети, когда понимают, что спорить бесполезно.

— Хорошо, госпожа. Но вы обещайте, что будете осторожны. И что вернётесь до темноты. И что не пойдёте в плохие места. И что…

— Обещаю, обещаю, всё обещаю. — Я встала, поправила шаль. — А теперь ложись и спи. Тебе нужен отдых.

— Я не хочу спать, — сказала она, но глаза её уже закрывались, и голос звучал сонно, невнятно. — Я буду ждать… буду ждать, когда вы вернётесь…

Через минуту она уже спала, свернувшись под одеялом, как котёнок. Я постояла над ней, глядя на её осунувшееся лицо, на тени под глазами, на прядь волос, упавшую на щёку. Потом тихо вышла и закрыла за собой дверь.

На улице было свежо. Дождь, который лил почти без перерыва последние два дня, наконец прекратился, и небо, хоть и затянутое серыми облаками, казалось выше, просторнее. Под ногами хлюпали лужи, мостовая блестела, и в воздухе пахло мокрой землёй и дымом.

Я шла по Монтегю-стрит, опираясь на трость, и город просыпался вокруг меня. Торговцы открывали лавки, с грохотом откидывая деревянные ставни и выставляя товары на лотках. Служанки спешили куда-то с корзинками в руках, перепрыгивая через лужи и придерживая юбки. Мальчишка-разносчик тащил на голове поднос с пирожками, горячими, дымящимися, и запах свежей выпечки плыл за ним шлейфом. Где-то звонил колокол, созывая прихожан на утреннюю службу, и звук этот был мягким, приглушённым, будто завёрнутым в вату сырого воздуха.

На углу Блумсбери-сквер я остановилась, чтобы перевести дух. Нога болела, хотя и не так сильно, как в первые дни после побега. Я прислонилась к ограде сквера и смотрела на людей, которые шли мимо: джентльмен в цилиндре, торопящийся куда-то с газетой под мышкой; две дамы в одинаковых серых пелеринах, должно быть, сёстры, обсуждающие что-то вполголоса; старик с тележкой, нагруженной углём, медленно, с натугой толкающий её по мостовой.

У всех этих людей была своя жизнь. Своё место в мире. Свой дом, своя работа, свои заботы. А у меня не было ничего, кроме кошелька с монетами в кармане и комнаты под крышей, за которую нужно платить каждую неделю.

Деньги. Всё упиралось в деньги. Пятьдесят с небольшим гиней — вот что у меня осталось после аванса Финчу. На три месяца скромной жизни хватит, если считать каждый пенни, если не болеть, если не случится ничего непредвиденного. А потом?

Я оттолкнулась от ограды и пошла дальше.

На Хай-Холборн улица стала шире, людей больше. Здесь уже попадались не только простые горожане, но и джентльмены в чёрных сюртуках и цилиндрах, спешащие по своим важным делам. Они шли быстро, целеустремлённо, глядя прямо перед собой, и я невольно сторонилась, уступая им дорогу.

Вдоль улицы тянулись конторы, одна за другой. Латунные таблички на дверях, большие окна с мелким переплётом, за которыми виднелись ряды высоких столов. Я остановилась у одного такого окна и заглянула внутрь, едва ли не прижавшись носом к холодному стеклу.

Контора была просторной, светлой, несмотря на серый день. Вдоль стен стояли конторки на высоких ножках, и за каждой сидел молодой человек в тёмном сюртуке. Они писали, склонившись над бумагами, и перья в их руках двигались быстро, уверенно, оставляя на белых