Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

Я взялась за перила и начала подъём.

Каждая ступенька была отдельным подвигом. Поднять ногу, опереться на трость, перенести вес, подтянуться за перила. И снова. И снова. Лестница скрипела под моими шагами, и этот скрип отдавался в голове, как удары молота.

На середине подъёма накатила новая волна.

Университет. Мраморные лестницы, длинный коридор с высокими потолками, гул голосов, запах книг и кофе. Девушка идёт с сумкой через плечо. Сумка тяжёлая, набитая учебниками, и ноги гудят после пяти пар подряд…

Я покачнулась, крепче схватилась за перила и продолжила подъем. Наконец, последние ступеньки. Дверь в нашу комнату. Толкнула её и ввалилась внутрь.

— Госпожа!

Высокий, испуганный голос Мэри ударил по ушам. Я видела её лицо, белое пятно в полутьме комнаты, расширенные глаза, приоткрытый рот. Она вскочила с табурета у окна, бросилась ко мне, и её руки подхватили меня под локоть.

— Госпожа, что с вами? Что случилось? Вы белая как полотно!

— Кровать, — выдавила я. — Помоги… лечь.

Мэри охнула, подхватила меня крепче. Она была маленькой, худенькой, всё ещё слабой после болезни, но сейчас её руки казались сильными, надёжными. Она довела меня до кровати и помогла опуститься на матрас. Я обессиленно упала на подушку, не снимая шали, не разуваясь, и закрыла глаза.

— Госпожа? Госпожа, вы меня слышите?

Руки Мэри на моём лице. Она трогала мой лоб, щёки, шею. Пальцы были прохладными, и это было приятно, потому что лицо моё горело, будто в лихорадке.

— Вы горите! Господи, что с вами? Может, доктора позвать? Я сбегаю, я быстро…

— Нет. Не надо доктора. Просто… голова болит. Сильно. Посиди рядом. Тихо.

— Но госпожа…

— Тихо, Мэри. Пожалуйста.

Она замолчала. Я слышала, как она возится рядом: шуршит юбкой, вздыхает, шмыгает носом. Потом скрипнул табурет, она придвинула его к кровати и села. Её рука осторожно легла на мою, маленькая ладошка на моих холодных пальцах.

Я лежала с закрытыми глазами, несколько долгих минут, наслаждаясь передышкой, воспоминаний не было. Только стук собственного сердца. Только дыхание Мэри рядом. Только далёкие звуки дома: чьи-то шаги на лестнице, приглушённые голоса, стук посуды где-то внизу.

Но потом пришла очередная волна.

Не хаос на этот раз. Не осколки зеркала, бьющие наугад. Это было похоже на фильм, запущенный на быстрой перемотке. Кадры мелькали один за другим, слишком быстро, чтобы разглядеть детали, но достаточно ясно, чтобы узнать. Чтобы вспомнить.

Деревня.

Я увидела её так ясно, будто стояла там прямо сейчас. Маленький дом на краю села: старый, деревянный, с резными наличниками на окнах. Крыльцо с тремя ступеньками, скрипучими, рассохшимися. Палисадник, заросший мальвами и золотыми шарами. И красная герань на подоконнике — бабушкина гордость.

Бабушка.

Её лицо проступило из тумана памяти — морщинистое, загорелое, с добрыми глазами и вечной улыбкой в уголках губ. Она стояла на кухне, у большого деревянного стола, руки в муке. Пахло дрожжами, ванилью и пирогами в печи.

— Подойди сюда, внученька. Смотри, как тесто месить надо. Не бей его, не дави… ласково, будто живое. Оно и есть живое, тесто-то. Дышит.

Я стояла рядом с ней, маленькая, едва доставая головой до края стола, и смотрела, как её руки работают. Мяли, складывали, снова мяли. Тесто под её пальцами становилось гладким, послушным, упругим.

— Теперь ты попробуй.

Я совала руки в муку, пыталась повторить её движения. Тесто липло к пальцам, не слушалось. Бабушка смеялась.

— Ничего, ничего. С первого раза ни у кого не получается. Терпение, внученька.

Образ сменился.

Та же кухня, но я уже старше. Десять? Одиннадцать? Мы лепим пельмени. Бабушка раскатывает тонкое, почти прозрачное тесто, режет стаканом кружочки. Я кладу начинку, защипываю края.

— Крепче защипывай, а то в кипятке развалятся. И косичкой, косичкой по краю, вот так…

Её ловкие пальцы мелькали. Мои неуклюжие, оставляющие кривые следы на тесте. Но она не ругала. Никогда не ругала.

— Умница. С каждым разом лучше. К замужеству будешь лучше меня лепить.

К замужеству. Тогда это казалось таким далёким, таким невозможным. Замужество — это для взрослых. А я ещё маленькая и целый мир впереди.

Ещё одна вспышка.

Вышивка. Пяльцы в руках, белое полотно, красная нитка. Крестик за крестиком, стежок за стежком. Бабушка рядом, направляет мою руку.

— Не торопись. В вышивке главное — терпение. Один неровный крестик и весь узор испорчен. Но если не спешить, если каждый стежок класть с любовью, получится красота.

Я вышивала… что? Цветок? Птицу? Не помню. Помню только ощущение нитки под пальцами, тугой, гладкой. И запах дома: печного дыма, сушёных трав, чего-то неуловимо родного.

Вязание. Спицы щёлкают, петля цепляется за петлю. Я вяжу шарф для деда, первый в жизни шарф, синий, из колючей шерсти. Он получается кривым, с дырками, с пропущенными петлями. Но дед носит его всю зиму и говорит всем, что это лучший шарф на свете, потому что внучка связала.

Дед.

Его лицо всплыло в памяти — большое, морщинистое, с седыми усами и добрыми глазами. Он пах табаком и рекой, и руки у него были огромные, шершавые, как наждак. Эти руки могли что угодно: срубить дерево, починить забор, выточить свистульку из ветки. А ещё показать, как правильно бить, чтобы противник не встал.

Дед был военным. Служил где-то далеко, куда-то ездил, что-то делал, он никогда не рассказывал подробностей, а я не спрашивала. Вышел на пенсию и от скуки или не от скуки, а потому что не мог сидеть без дела, стал вести секцию в местном доме культуры.

Рукопашный бой. Для мальчишек, для подростков. Бесплатно по вечерам, в старом зале с облупившейся краской на стенах и матами на полу, которые пахли пылью и чужим потом.

Меня он взял с собой, когда мне было семь.

— Чтоб не болталась без дела, — сказал он бабушке. — Пусть лучше со мной, чем по улицам.

Бабушка охнула, всплеснула руками:

— Да куда ж девочку-то? Там же мальчишки! Разобьют, покалечат!

— Не разобьют, — сказал дед. — Я прослежу.

И проследил.

Я занималась наравне с мальчишками. Дед не делал скидок ни мне, ни кому другому. Падала — вставала. Получала синяки — терпела. Плакала — вытирала слёзы и продолжала.

— Ещё раз, — говорил дед своим спокойным, ровным голосом. — Не думай. Думать будешь потом. Сейчас — делай.

Он учил нас не для спорта. Не