Сахарная империя. Закон против леди - Юлия Арниева

— Нет. Я просто… зашла посмотреть.

Женщина кивнула и вернулась к прерванной работе.

А я вышла из лавки и долго стояла на улице, глядя на витрину. На ленты, на кружева, на пуговицы, разложенные аккуратными рядами. Двадцать три года. Эта женщина двадцать три года строила своё дело, и всё равно оно ей не принадлежало. Всё равно большая часть денег уходила к брату, который сидел дома и пил портвейн.

Так устроен мир. Женщина не может владеть, не может подписывать, не может решать. Женщина — тень мужчины, приложение к мужу или брату, существо без прав и без голоса.

Я пошла дальше. На Ладгейт-хилл я увидела ещё одну контору. Торговую, судя по вывеске: «Хаммерсли и сыновья. Импорт колониальных товаров». Солидная дверь, большие окна, за которыми виднелись ряды столов.

А что, если попробовать?

Мысль была безумной, я понимала. Но что-то толкало меня вперёд, какое-то упрямство, какая-то злость на этот мир, который был устроен так, чтобы у меня не было ни единого шанса.

Я толкнула дверь и вошла.

Внутри было тепло и тихо. Пахло чернилами, сургучом и чем-то сладковатым, может быть, чаем или пряностями. Молодой человек за ближайшим столом поднял голову и посмотрел на меня с удивлением.

— Чем могу служить, мэм?

— Я ищу работу.

Он моргнул. Оглянулся на своих коллег, которые тоже подняли головы и теперь смотрели на меня кто с любопытством, кто с плохо скрытой усмешкой.

— Работу? — переспросил он. — Какую работу?

— Я умею писать, считать, переводить с французского, итальянского и немецкого. Могу вести записи, составлять письма…

— Мэм, — он перебил меня, и в голосе его появилась неловкость, — вам лучше поговорить с мистером Хаммерсли. Я не… я не уполномочен…

— Хорошо. Где я могу его найти?

Он указал на дверь в глубине конторы. Я прошла мимо столов, чувствуя на себе взгляды, и постучала.

— Да?

Кабинет был маленьким, тесным, заваленным бумагами и образцами товаров: мешочки с чем-то, коробки, связки каких-то волокон. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, грузный, с багровым лицом и густыми бакенбардами. Он посмотрел на меня поверх очков.

— Чем могу помочь?

— Я ищу работу, — сказала я. — Клерком или переводчиком. Владею французским, итальянский и немецким, умею вести записи…

— Работу? — Он нахмурился. — Вы о чём, мэм? У нас не место для…

Он запнулся, подбирая слово. Для кого? Для женщин? Для дам? Для существ, которые не должны работать в конторах?

— Если вам нужна работа, — продолжал он, и голос его стал жёстче, — могу предложить место уборщицы. Приходить по вечерам, мыть полы. Полтора шиллинга в неделю.

— Я умею не только мыть полы.

— Мэм. — Он снял очки, положил на стол. — Это всё очень мило. Но скажите мне: ваш муж знает, что вы здесь?

— Простите?

— Муж. — Он произнёс это слово медленно, с нажимом, будто говорил с ребёнком. — Вы ведь замужем? Кольцо вижу. Так муж разрешил вам искать работу?

Я молчала. Кольцо. Проклятое кольцо, которое я не сняла. Хотя какая разница, он не собирается меня брать на работу и нашел бы другую причину мне отказать.

— Вот видите, — сказал он, откидываясь в кресле. — Я не могу взять замужнюю женщину без разрешения мужа. Это неприлично. И потом, вдруг он заявится с претензиями? Нет, мэм. Благодарю за визит, но помочь не могу.

Он взял какую-то бумагу и начал читать, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла из конторы, и щёки мои горели от злости. Бессильной, горькой злости на мир, в котором мне нужно было разрешение мужа, чтобы зарабатывать на хлеб. Мужа, который избивал меня. Мужа, который спал с моей сестрой.

Разрешение.

Я шла по улице, не глядя по сторонам, и мысли мои были тёмными, как небо над головой. Лавку открыть нельзя — нужен мужчина. Клерком устроиться нельзя — нужно разрешение мужа. Что остаётся? Служанка? Прачка? Швея, которая работает по шестнадцать часов за гроши?

Я остановилась, перевела дыхание. Огляделась. Ньюгейт-стрит, недалеко от рынка. Вокруг толпились люди, пахло навозом и жареным мясом. Нужно купить еды и возвращаться. Мэри ждёт.

Маленькую, с выцветшей вывеской лавку я нашла неподалёку. Купила полфунта колбасы и кусок сыра, восемь пенсов за всё. Сунула свёрток под мышку, вышла на улицу и свернула на боковую улочку, чтобы срезать путь. Здесь было тише, меньше людей. Дома стояли плотнее, нависая над узкой мостовой. Пахло помоями.

Шаги за спиной я услышала слишком поздно.

Кто-то схватил меня за плечо, рванул назад. Мир качнулся, свёрток полетел в грязь, трость выскользнула из пальцев и звякнула о камни. Перед глазами мелькнуло лицо — молодое, грязное, с гнилыми зубами и мутными глазами.

— Кошелёк! Давай живо!

Его пальцы больно впились мне в плечо, но страха не было. Была ярость. Ослепительная ярость, которая вспыхнула в груди и затопила всё.

Тело двигалось само, без участия разума. Левая рука скользнула вверх, перехватила его запястье, вывернула. Правая ударила в горло. Костяшками пальцев, коротко, резко. Я почувствовала, как кулак вмялся в мягкое, податливое, и как дёрнулось что-то под кожей.

Он захрипел, согнулся пополам, хватая ртом воздух. И тогда я ударила снова — коленом, снизу вверх, туда, куда бьют, чтобы закончить драку.

Он взвыл — не закричал, а именно взвыл, по-звериному, тонко и рухнул на колени, скорчился на мокрой мостовой, обхватив себя руками.

— Сука… — прохрипел он, не поднимая головы.

Я стояла над ним, и сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Пальцы дрожали. Во рту пересохло. Я нагнулась, подобрала трость, выставила перед собой.

— Убирайся.

Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидела в его глазах страх. Настоящий, животный страх. Он ждал, что я буду плакать, умолять, отдам кошелёк. А вместо этого стояла над ним с тростью в руке, и он не знал, что я сделаю дальше.

Он попятился, всё ещё скрючившись. Потом развернулся и, прихрамывая, побежал, исчезая в сумраке переулка.

Я стояла одна, посреди переулка, и руки мои всё ещё дрожали. Сердце постепенно замедлялось. Дыхание выравнивалось. Но внутри что-то не отпускало. Что-то странное, незнакомое.

Откуда я это знала? Откуда тело знало, как бить? Как уворачиваться? Катрин никогда в жизни не дралась. Катрин