Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Плюхнулась на кровать, но сон не шёл. За веками стояла картина: не его лицо в полумраке, а другое. Виктор. Его холодный, преданный взгляд в столовой. Его удар, рассчитанный на то, чтобы навсегда заткнуть рот мальчишке. Тот мир — мир простых предательств, чётких врагов, ясных линий фронта и уставов, — казался теперь невероятно далёким.

А этот мир… ,этот мир состоял из тёмного кабинета, где правитель мог быть уязвим, а изгой — силён. Где враги и союзники менялись местами за один поцелуй. Где единственной правдой был вкус крови на губах и шок в глазах человека, который понял, что встретил наконец того, кто не боится его.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Он там, за стенкой. Возможно, тоже не спит. Возможно, смотрит на свои карты и думает о зелёных шторах, о предателях, о том, как объявить о своём «креативном указе». А может, трогает пальцами губу и думает обо мне.

Иди, — сказал он. Иди спать.

Как будто это было возможно. Как будто можно было просто закрыть глаза после того, как земля ушла из-под ног. После того как ты обнаружил, что самая надёжная стена в твоей жизни, та, что отделяла тебя от него, оказалась сделанной из папье-маше. И её уже не починить.

Я потянула одеяло до подбородка. В темноте было тихо. Совершенно тихо. И в этой тишине, в этом узком пространстве между дверью, висело невысказанное, неназванное что‑то. Это была не война. Войну я понимала. Это было страшнее.

Это было знание. О том, что он видел меня настоящую. И что я видела его. И теперь нам обоим с этим жить.

Глава 7: Утро после бури и консервная банка

Просыпаться в императорских покоях после вчерашнего дня, это как очнуться на полу ринга после нокаута. Мир плывёт, в висках стучит чугунной кувалдой, а ты пытаешься собрать по кускам не только обрывки мыслей, но и собственную гордость.

Первый кадр: потолок. Не мой, с этими дурацкими фресками, где ангелочки что-то там победно трубили. Второй: плечо. Глухая, ноющая боль, авторская подпись Виктора, выведенная синяком. И третий, самый чёткий, будто запечатленный в памяти – губы. Они помнили всё. Жёсткий, почти болезненный нажим. Вкус чужого чая, стали и той дикой, неистовой силы, что вырвалась из Арриона на секунду, прежде чем он снова вковал себя в броню императора.

«Иди. Пока я не передумал».

Фраза отдавалась в ушах низким, бархатным эхом. Я села на кровати, ощущая, как шелковая простыня холодит кожу. Пальцы сами нашли синяк, лиловый, сочный, цвета баклажана. Не больно уже. Просто… метка. Клеймо. Ярлык «тронул». Или «берегись». Чёрт его знает.

«Ладно, Юль, – прошептала я себе, сползая с ложа. – Раунд окончен. Счёт? Ноль-ноль. Но ощущение, будто пропустила апперкот в печень».

Я потянулась за штанами, мысленно уже готовясь к тренировки у фонтана. Ещё одна битва взглядов, отточенных движений и этого невыносимого напряжения, которое висело между нами гуще утреннего тумана.

И тут мой взгляд, скользнувший в поисках хоть какой-то точки опоры в этом чужом мире, наткнулся. На то, чего не могло быть. От чего сердце не то чтобы замерло, оно сделало сальто где-то в районе диафрагмы и гулко, глухо рухнуло обратно, отдаваясь тяжёлым стуком в висках.

В углу комнаты, у самого большого окна, откуда лился бледный рассветный свет, висела груша.

Не фрукт. Не декоративное деревце для умиления. Настоящая, кожаная, безупречной каплевидной формы боксёрская груша. Канат был ввинчен в потолочную балку с таким видом, будто его закрепили на века и для потомков. Рядом на полу, аккуратно, лежали свежие бинты для рук, пахнущие крахмалом и… домом.

Я замерла. Потом, медленно, будто боялась спугнуть мираж, подошла, босиком.

Пальцы вытянулись, коснулись кожи снаряда. Прохладной, плотной, чуть пахнущей новизной и… жизнью. Не здешней, пахнущей воском, камнем и властью. А той, моей.

Щёлк. Будто в голове переключили канал.

Исчезли стены, расписанные фресками. Растворился паркет. В ноздри ударил резкий, знакомый коктейль: пыль с матов, терпкий запах льняных бинтов и несмываемый дух пота, въевшийся в стены. В ушах — грохочущая симфония зала: глухие удары по мешкам, ритмичное поскрипывание канатов, сдавленные выдохи, короткие, отрывистые команды тренера: «Ноги! Корпус! Не опускай руку!». Где-то рядом скрипят кроссовки по линолеуму, кто-то отрывисто дышит, отрабатывая комбинацию.

Я зажмурилась. На секунду. Всего на одну секунду позволила себе упасть обратно. В свой мир. Где всё просто. Где есть только ты, твой соперник, и эта кожаная груша, принимающая на себя всю твою ярость, весь твой страх, всё твоё «зачем?».

Сердце сжалось. Не от боли. От тоски. Острой, физической, как удар в солнечное сплетение.

Я дёрнула руку назад, будто обожглась. Видение рассеялось. Я снова стояла босиком на холодном паркете императорских покоев, а передо мной болтался всего лишь кожаный снаряд. Подарок. Напоминание. Ловушка для ностальгии.

«Нет, – прошептала я себе жёстко, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Не сейчас. Не здесь.»

Я приняла стойку. Не ту, картинную, которую показывала Арриону в саду. А свою, коронную, до миллиметра выверенную за годы тренировок. Корпус скрутился, плечо пошло вперёд, кулак врезался в упругую кожу уже по-настоящему, не вспоминая, а забывая.

Удар был не пробным. Он был приговором. Приговором тоске. Приговором слабости.

БУМ!

Глухой, насыщенный, родной звук разорвал бархатную тишину покоев. Он был таким громким в этой немой роскоши, таким дерзким и настоящим, что уголки моих губ сами поползли вверх в непроизвольной, почти болезненной улыбке.

И тут я увидела записку. Лист плотного пергамента, прислонённый к вазе с ягодами. Две строчки. Знакомый угловатый почерк:

«Чтобы не теряла форму, и было куда деть гнев.

При необходимости – список придворных прилагается. А.»

Волна накатила внезапно, не умиление, нет. Что-то колючее, тёплое и опасное. Благодарность, да. Но не рабская. Ехидная. Точная такая же, как его собственный почерк.

«Ах ты ж, хитрый, чёртов… гений, — прошипела я мысленно, сжимая бинты так, что костяшки побелели. — Самый точный, самый подлый удар ниже пояса, это попасть не в тело, а прямо в душу. В самое нутро. И... спасибо. Чёрт тебя побери».

Мысль