Джулиан - Мишель Хёрд

— Всё должно было быть не так.

Я откашливаюсь, ненавидя то, как дрожит мой голос.

— Что именно?

— Всё должно было выглядеть как самоубийство, но твои друзья никак не могли оставить всё в покое.

Он говорит о той ночи, когда порезал мне запястье? Я сглатываю и перевожу взгляд с его рук на его лицо.

— Генри...

— М-м-м... скажи мое имя еще раз, — перебивает он.

Эм... ладно?

— Г-генри, — заикаюсь я. Ужас сдавливает горло, дыхание учащается, во рту становится сухо как в пустыне. — Что ты собираешься со мной сделать?

Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. Смотрит на панель напротив, задумываясь на мгновение. Это ведь хороший знак, да? Может, он не продумал всё до конца, и у меня есть шанс убедить его отпустить меня?

Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы воззвать к рассудку, он начинает говорить:

— Первый раз это случилось... ах... мне было двадцать три. Симпатичная, но не то чтобы красавица. Шатенка. — Он склоняет голову с таким выражением, будто это приятное воспоминание, и смотрит на мои волосы. — Отключилась прямо на полу в гостиной. Просто так вышло, что девчонка была рядом, когда я почувствовал, что «накатывает». Я закрыл заслонку в камине.

Желая заставить его говорить дальше и выиграть время, я спрашиваю: — Генри, что значит «почувствовал, что накатывает»?

Он подтягивает одну ногу, устраиваясь еще удобнее. Опускает голову и смотрит на меня искоса, положив предплечье на колено.

— Ну, это трудно описать... — он откашливается, — подобрать слова. Не то чтобы я терял сознание... — Сглотнув, он косится на меня, — ...или чувствовал себя одержимым. — Он снова прочищает горло, уголки его рта ползут вверх. — Я помню каждый момент в деталях. — Он подносит руку к лицу и потирает указательным пальцем левую бровь. — Как они выглядели, во что были одеты, как пахли.

Подняв голову, он на мгновение фиксирует взгляд на мне.

— Так я могу хранить их вечно. Мы тоже теперь всегда будем вместе.

В его поведении столько непринужденности, что это выбивает из колеи. Кажется, он пытается отвлечь меня своими движениями.

— Их? Сколько было жертв, Генри?

На мгновение он выглядит раздраженным.

— Несколько... пятнадцать... нет, семнадцать.

Дыхание застревает у меня в горле. Он убил столько людей... Это знание убивает крошечное зерно надежды, которое я лелеяла в груди. Должно быть, он видит ужас на моем лице, потому что его улыбка меркнет.

— Я имею в виду... понимаешь... — Напряжение уходит из его черт, и он снова выглядит харизматичным. — Какова твоя страсть? Понимаешь? Когда тебе выпадает шанс делать то единственное, что ты любишь больше всего на свете. — В этот раз его взгляд задерживается на мне дольше. — Ты так глубоко «в моменте»... — он слегка качает главой с тихим смешком, — это как если бы... ты контролировал абсолютно всё.

Мое дыхание становится прерывистым, короткими глотками страха. Инстинкты самосохранения оживают.

— А что бы ты почувствовал, если бы кто-то убил твоего близкого человека?

— О... — он ухмыляется, — я бы определенно этого не оценил.

— Но... но, — заикаюсь я, — ты убиваешь невинных людей. Отнимаешь их у семей. Как ты можешь так поступать с другим человеком?

— О... у меня есть ответ на этот вопрос. — Он садится прямее, в глазах вспыхивает азарт. — Эта мысль крутилась у меня в голове не раз и не два. Знаешь ли, я много об этом думал. — Он облизывает губы. — Но есть это ощущение... когда наблюдаешь, как из кого-то уходит жизнь. Ты почти чувствуешь на вкус, как меняется воздух.

В полном ужасе и отвращении от его слов я спрашиваю: — Неужели ты не жалеешь? Не чувствуешь... угрызений совести за то, что сделал?

— Ну, в первый раз... — он склоняет голову, вспоминая. — Я до сих пор вижу это как в замедленной съемке. — Его губы изгибаются в улыбке. — На следующее утро я был в шоке, — он кивает, глядя мне прямо в глаза, — я чувствовал себя паршиво. — Опустив взгляд, он снова облизывает губы. — Но потом это стало рутиной. Понимаешь? Азарт притупился.

Я не свожу с него глаз. Каждое слово, каждый жест подтверждают одно: у этого человека нет чувств. Он имитирует мимику и действия, которые, как он знает, должны успокоить жертву. Понимая, что никакие разговоры в мире не помешают ему меня убить, я начинаю неуправляемо дрожать.

Он так внимателен к моим реакциям, что его лицо становится настороженным, когда меня захлестывают тоска и отчаяние.

— Что ж... — он прочищает горло и садится на корточки. Одарив меня нежной улыбкой, он продолжает: — Полагаю, пора.

Я вжимаюсь в решетку, и он медленно подползает ближе. Как только он оказывается достаточно близко, я бью его ногами, и он вскидывает руки.

— Не паникуй. Всё будет быстро.

Он бросается на меня, и у меня вырывается отчаянный крик. Его тело нависает над моим. Я вижу вспышку боли на его лице — мне удается ударить его коленом в самое больное место. Гнев искажает его лицо, обнажая настоящего монстра, прячущегося за фасадом.

— Могла бы уйти мирно, как остальные.

Он прикладывает силу — куда большую, чем моя — и обхватывает мою шею руками. Пытаясь защититься, я дергаю за наручники, и металл врезается в правое запястье.

— Просто затихни.

— Нет! — звук выходит искаженным. Сначала я пытаюсь оторвать его руки своими, но когда это не помогает ослабить хватку, начинаю бить и царапать его лицо. В пылу борьбы мне удается вцепиться ногтями ему в правый глаз, и он отпрядывает.

Сначала он прижимает ладонь к лицу, проверяя, нет ли крови, а затем шипит: — Ты только посмотри, что наделала.

Он заносит руку, и я использую шанс, чтобы ударить его ногой в живот. Внезапно лобовое стекло фургона взрывается, и я вижу, как Генри падает назад. Он дергается секунду, затем, встав на четвереньки, судорожно ползет к задним дверям фургона, прочь от меня.

Мой разум не успевает осознать происходящее; я чувствую себя опустошенной, голова кружится. Дыхание обжигает сухие губы, пока меня захлестывает волна невыносимого смятения.

ГЛАВА 33

ДЖУЛИАН

Сердце