На изломе - Миа Шеридан

продолжала откладывать звонок. У неё не было объяснений. Она просто была занята жизнью и работой. Она думала о них, но не связывалась с ними. Даже не позвонила, чтобы поздравить их с Днём благодарения. В груди образовался комок, и Леннон почувствовала, как внутри всё затрепетало. Может быть, её занятость была всего лишь оправданием. Возможно, она хотела отдалиться от них и даже была готова двигаться дальше. И вместо того чтобы разобраться с этим, она оправдывала себя, что просто забыла.

— Я не хочу отпускать их. Это всё равно, что отпустить ещё одну частичку тебя, — сказала она Таннеру, словно он знал её мысли и наблюдал за её внутренней борьбой. — Она судорожно вдохнула. — Но иногда я задаюсь вопросом, не мешает ли это нам всем в каком-то смысле. Не является ли этот телефонный звонок каждый месяц напоминанием о той боли. Возможно, в глубине души они его боятся.

Или может, это не они, а я боюсь.

Возможно, эти звонки стали для неё чем-то вроде якоря, удерживающего боль. А она хотела отдалиться и увеличить дистанцию. Возможно, она желала узнать, как выглядит этот берег с другого ракурса. Может быть, если она будет плыть по течению, то увидит рассвет.

Она сдвинулась, сев на бедро и вытянув ноги.

— Тан, ты бы очень смеялся, если бы увидел, как я хожу по местам преступлений и стою над трупами в кабинете судмедэксперта. Помнишь, как я чуть не потеряла сознание, когда ты порезал ногу об осколок стекла на пляже? — Она рассмеялась. — Знаешь, я сильно изменилась со времён школы. Интересно, как бы изменился ты. Я скучаю по тебе. Ты ведь знаешь это?

Острота переживаний немного поутихла. Но иногда она чувствовала её волну. Например, когда задумывалась о том, кем бы он мог стать сейчас. В такие моменты ей казалось, что она теряла его вновь и вновь. Потому что она и его родители потеряли Таннера не только в девятнадцать лет. Они теряли его в любом возрасте, в котором он никогда больше не будет. И в каком-то смысле эта потеря никогда не прекращалась. Во многих отношениях она становилась всё глубже с течением времени.

Леннон никогда не забудет, как гудело электричество в ту ночь. Она понятия не имела, что было причиной. Была ли это перегорающая лампочка или короткое замыкание. Но она ясно помнила громкое жужжание и мерцание света, которые отразились на его лице, когда она в последний раз видела его живым. И даже сейчас, когда её одолевала печаль, Леннон слышала фоном в своей голове тот нескончаемый электрический гул.

Боже, они были бы женаты уже почти десять лет, если бы те их планы стали реальностью. Возможно, у них были бы дети. Они бы съездили в медовый месяц на Таити. Она бы воспользовалась паспортом, который так и остался лежать в ящике для носков. Та её версия себя вдруг показалась ей такой далёкой, сном внутри сна, фильмом, название которого она не могла вспомнить. Или песней, мелодию которой она всё ещё знала, но уже не могла напеть слова.

При этой мысли Леннон представила себе певчую птицу, о которой говорил Эмброуз, и её туманную песню, вырывающуюся из её клюва, когда она приветствовала рассвет. Она так ярко возникла в её сознании. Образ был таким прекрасным и живым, а ей всего лишь рассказали историю. Каково было бы увидеть это вживую?

Её палец остановился на последней букве имени Таннера, и Леннон поняла, что, сидя перед его могилой, размышляла об Эмброузе, о котором она никак не могла перестать думать. Хотя он даже не позвонил ей с тех пор, как они переспали.

Что ты здесь делаешь, Леннон?

— В любом случае, я работаю в паре с агентом ФБР, — быстро сказала она, будто бы отвлекая себя. — Я не знаю, как его описать. Он как будто одновременно и загадочный и невинный, грубый и мягкий. Он ходит со мной по местам преступлений и сражается с психами, накачанными наркотиками, а ещё рассказывает истории о певчих птицах и краснеет, когда моя мама говорит, что от него хорошо пахнет. Я и не знаю, что о нём думать. Ты же знаешь, какая я. Я люблю прямоту. Мне нравится или чёрное или белое. Я совсем не разбираюсь в полутонах.

По какой-то причине она представила себе, как Эмброуз Марс ест тот фруктовый салат, рассматривая каждый кусочек, словно это было крошечное чудо. А потом увидела, как он рассказывает историю о человеке, которого спас морской лев, как его мягкий голос завораживает целую комнату слушателей. Его чарующий взгляд остановился на ней, и она почувствовала себя в плену.

В конце концов, истории — это всё, что у нас есть.

— Его трудно описать, — пробормотала она. — Но я доверяю ему, во всяком случае, в профессиональном плане. Он доказал, что прикроет мне спину, если что-то пойдёт не так. Но я позабочусь о том, чтобы он больше не был вынужден это делать. Я буду гораздо осторожнее. Обещаю, Тан. — Она поднесла руку к синяку под глазом, который, как ей казалось, удалось замазать косметикой. — Этого больше не повторится.

Девушка замолчала. Как будто ей нужно было заверить Таннера в своей безопасности.

— На самом деле, я пришла сказать, что скучаю по тебе. Не хочу, чтобы ты думал, что я не скучаю. Если я не прихожу сюда часто, то это не потому, что я забыла. Я никогда не забуду тебя. Ты всегда со мной.

Она не знала, что ещё сказать ему, поэтому просто молча сидела у могилы, наблюдая, как солнце поднимается всё выше в небе, и представляя его лицо, вечно молодое и прекрасное.

— Доброе утро, — сказала она Аделле, снимая пальто и вешая его на спинку стула.

Аделла бросила на неё странный взгляд, прежде чем она услышала голос лейтенанта Берда у себя за спиной.

— Грей, могу я видеть тебя в своём кабинете?

— Конечно, — пробормотала она.

Что, чёрт возьми, происходит?

Она оглянулась на Аделлу, но та уже отвернулась к экрану своего компьютера.

Леннон последовала за лейтенантом Бердом в его кабинет и закрыла за собой дверь.

— Что случилось? — спросила она.

— Ты знаешь, кто он такой?

Леннон медленно села на стул перед столом лейтенанта.

— Кто?

— Эмброуз Марс.

Она слегка покачала головой.

— Вы сказали мне, что он — агент ФБР, который будет работать вместе со мной над делом о таблетках «ББ».

— Ну, как оказалось, это не так. Он —