Ищу маму для папы — спецназовца - Рошаль Шантье

Он говорит мягко, почти философски.

— И понял одну вещь. Люди не умеют быть верными. Они всегда ищут выход. Всегда бегут.

Его взгляд становится холодным.

— А я не люблю, когда от меня бегут.

Мое сердце стучит слишком громко. Я почти слышу его в ушах.

Тихон, пожалуйста…

— Но у каждой истории должен быть финал, — спокойно говорит Денис.

Он встает.

Стул тихо скользит по доскам.

Я тоже поднимаюсь, потому что понимаю — если останусь сидеть, он просто потянет меня за руку.

Он подходит ближе. Его пальцы снова смыкаются на моем запястье.

— Денис, послушай! — я вырываю руку и обхватываю его щеки. — Поедем домой? Давай попробуем снова? Начнем с чистого листа! Ты же хотел! Поехали сейчас?

Я говорю и говорю. Повторяю одно и то же по несколько раз. Пока Денис не накрывает ладонью мой рот, а потом вытирает слезы. Оказывается, я плачу…

— Я правда хотел, чтобы ты была моей женой, — тихо говорит он. В его голосе почти нежность. — Но я никак не могу забыть, как ты трахнулась с этим спецназовцем. Я не прикасался к тебе, потому что брезговал.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Так отпусти… — шепчу осипшим голосом. — Отпусти меня, если я тебе не нужна.

— Не-е-ет, девочка. Ты слишком много знаешь.

Он наклоняется к моему уху близко-близко. И шепчет:

— Кроме того, я не отдаю свои игрушки.

И толкает.

Холод бьет в тело мгновенно. Вода захлопывается над головой, как тяжелая дверь. Река тянет вниз, забирает воздух, звук, свет.

Я выныриваю, хватая воздух, но сильные руки уже на моих плечах.

Лицо над водой размыто лунным светом, но я знаю, что это он.

Денис.

Выныриваю, чтобы кричать или молить, но он давит снова, погружая меня под воду. Я захлебываюсь водой вместо собственных слов.

Бью его, цепляюсь, пытаюсь вырваться, но вода делает тело тяжелым.

Легкие начинают гореть, темнота медленно ползет в глаза.

И вдруг ночь взрывается.

Сначала голос — резкий, отовсюду сразу. Потом свет. Прожектор режет реку, превращая воду в ослепительное зеркало.

— Стоять! Руки вверх! Не двигаться!

Голос разрывает воздух.

Денис дёргается, давление на плечах исчезает.

Я вырываюсь на поверхность, кашляя и хватая воздух.

По берегу уже несутся тени.

Чёрные фигуры вылетают из темноты так быстро, будто сама ночь выбрасывает их на берег. Броня, шлемы, автоматы. Красные лазерные точки ложатся на грудь Дениса.

— На колени! Руки за голову!

Кто-то хватает меня и вытаскивает на настил.

Я падаю на доски, дрожа и захлёбываясь воздухом.

И сквозь шум шагов вижу его.

Тихон.

Он не идёт первым — он появляется сразу после того, как Дениса укладывают лицом в доски. Будто ждал именно этой секунды. Спокойный, жёсткий, заточенный. Совсем не такой, каким я знала его в повседневности.

Наручники щёлкают коротко и сухо.

— Задержан, — говорит он в рацию. Голос ровный, отработанный. — Следственно-оперативную на место.

Потом убирает рацию. И только тогда поднимает глаза на меня.

Глава 42

Тихон

Подхватив Стефанию на руки, несу ее сквозь толпу. Бойцы еще суетятся вокруг настила — осматривают берег, докладывают по рации. Пока Дениску паковали, разбили нос и скулу. Блять, какой неосторожный спецназ. Каждому по бутылке вискаря проставлю. Я тоже хотел приложиться — и к операции, и к Денискиному фейсу, но начальство не разрешило. Так что сегодня я исключительно руковожу.

Моей группы здесь вообще быть не должно. Мы не участвуем в такого рода задержаниях, но мне пошли навстречу за годы безупречной службы. С условием, что сам не полезу, слишком много личного. По уму верно, конечно. Холодная голова, дистанция, объективность — все эти правильные слова сейчас звучат где-то далеко. Потому что непреодолимое желание убить его никуда не делось. Оно сидит где-то глубоко под ребрами и глухо скребется каждый раз, когда я вижу его перекошенную морду на настиле.

Поэтому меня и не пустили.

И, если честно, не уверен, что сдержался бы.

Стеша всхлипывает в мою шею, тыкается холодным носом, словно котенок. Ее волосы мокрые, тяжелые, пахнут рекой и чем-то родным. Инстинктивно прижимаю ее к себе еще сильнее, словно кто-то может снова попытаться ее отобрать. Она обхватывает ладонями мои щеки и тихо плачет.

Вспоминается наша первая встреча. Она стояла у подъезда мокрая, растерянная, с такими же блестящими от слез глазами. Тогда я не поверил ей. Идиот. Сейчас она кажется такой уязвимой, что у меня внутри болезненно сжимается.

— Все, маленькая… — бормочу ей в макушку. — Все уже.

Она несколько секунд беззащитно смотрит на меня, будто проверяет, настоящий ли я и не исчезну ли снова. ё

И эти чувства у нас абсолютно взаимны.

— Надо переодеться. Я взял тебе одежду.

— Семёна? — спрашивает она и пронизывает своими красивыми глазами.

— Ага.

Мы прыскаем одновременно и тихо смеемся. От облегчения и стресса. От того, что этот мрак закончился, а мы оба все еще стоим на ногах.

Я несу ее дальше, через людей и машины. Кто-то из бойцов молча отступает, освобождая дорогу. Кто-то кивает. Тут нечего объяснять, и так понятно.

— Стефания Андреевна, я бы хотел задать несколько вопросов, — осторожно обращается упитанный помощник следователя, преграждая нам путь.

Я даже не останавливаюсь.

— Позже, — рявкаю так, что он моментально подбирается.

Он моргает, явно не ожидая такого ответа.

— Тихон, я могу…

— Позже, говорю, — к ней я обращаюсь значительно мягче. Мурчу практически, сам не замечая, как меняется голос. — Сейчас не время.

Как же мне ее не хватало.

Сзади раздается знакомый голос:

— Да отстань ты от людей, Пáвин.

Подходит майор Шúпин, к которому я лично обратился за помощью.

— Мы же на горячем взяли, — продолжает он лениво. — Девушка отдохнет и все расскажет. Верно?

— Именно, — отвечаю вместо Стеши. — Спасибо, Семен Петрович. Должен буду.

Он усмехается.

— Да нет, Тихон Дмитриевич. Это я тебе должен буду. Мне за него звездочку дадут, как пить дать. И еще одну за отчима.

— Сочтемся. А пока убери своего павлина от моей женщины.

Семен ржет так, что даже пару бойцов оборачиваются.

— Пошли, Павин. Буду учить тебя уму-разуму.

Я помогаю Стефании переодеться в тонированном бусе. Есть плюшки, когда ты командир.

Мужики ждут на улице, пока я растираю Стеше стопы, пакую в носки из собачьей шерсти. Отпаиваю чаем из термоса.

Дверь закрыта, в салоне тепло, пахнет металлом, формой и травяным чаем. Стефания смотрит на меня поверх кружки, вдруг улыбается. И у меня внутри наконец становится легче. Порываюсь ближе и прижимаюсь губами к ее виску.

Потом таки нахожу совесть,