Мой муж злодей - Алиса Вишня

Пий трясется, его пухлые щеки дрожат.

— Не я! Клянусь всеми святыми, не я! — скулит он, вжимая голову в плечи — Этот рецепт… его принес тот маг!

— Какой маг?

— Его привела императрица! — выпаливает он на одном дыхании — Человек в серых одеждах, лица его я не разглядел под капюшоном. Он сказал, что это древнее, забытое знание, что оно поднимет императора на ноги. А императрица приказала следовать его указаниям. Я… я ничего не понимаю в этих новых веяниях, в этой… полевой магии! Я побоялся возразить! Побоялся гнева императрицы!

Его признание жалкое и трусливое, но я ему верю. Он является пешкой, испуганной и слабой, в чужой, смертельной игре.

С этим знанием я отправляюсь к Императору. Но путь в его покои преграждают личные гвардейцы Дариуса, во главе с лейтенантом, лицо которого бесстрастно, как камень.

— Мне нужно немедленно видеть Его Величество! Это вопрос жизни и смерти! — говорю ему.

— Император отдыхает и не принимает посетителей! — отвечает лейтенант, даже не моргнув, и добавляет — Приказ императрицы никого не пускать!

Стена. Непробиваемая стена из стали, приказа и заговора. Меня к нему не пустят.

Оставался только один путь. Альен.

Я иду к его дворцу, и каждый шаг является пыткой. Сердце колотится от смеси страха и неловкости. Вдруг он и правда заглядывал в свою библиотеку, когда мы с Энсли...

А еще я боюсь, что он снова начнет говорить о том, о чем я не хочу слушать. О чувствах.

Во дворце принца меня встречают услужливо, и сразу провожают к Альену. Без доклада.

Дверь в его кабинет приоткрыта, но я все равно тихонько стучу в створку.

— Войдите!

Альен стоит у окна, глядя на дворцовый сад. Оборачивается на мои шаги. На его лице нет и тени той теплоты, которая была вчера. Принц спокоен, сдержан, а его взгляд острый и деловитым. Никаких намеков, никаких вопросов.

— Валери! — кивает он, указывая на кресло у камина — Ты кажешься взволнованной! Что-то случилось?

Я не стала садиться.

Слова льются из меня сбивчивым, отчаянным потоком: о библиотеке, о грибе и цветке, о сноске мелким шрифтом, о трясущемся Пие, о маге в сером, которого привела императрица. Я говорю, а он слушает, не перебивая, его фигура остается неподвижной, а лицо непроницаемым.

Когда я заканчиваю, в комнате повисает тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине.

Выражение лицо Альена меняется — мягкие линии вокруг рта и глаз исчезают — и становится жестким, словно высеченным из гранита. Взгляд темнеет, превратившись в два холодных осколка обсидиана. Мне подумалось, что принц видит всю картину целиком, все нити заговора, которые я лишь нащупала.

Альен медленно подходит ко мне. Пугаюсь, что он опять за свое, что сейчас скажет что-то личное... Но нет. Его голос ровный и твердый, как сталь.

— Это очень серьезно, Валери! — говорит он, и в его тоне нет ни капли сомнения, лишь ледяная констатация факта.

Принц кладет руку мне на плечо — жест не нежности, а поддержки и признательности, как товарищу по оружию.

— Спасибо. Я немедленно займусь этим!

И я понимаю, что передала смертельное знание в единственно верные руки. И что с этой минуты тихая дворцовая война перешла в открытую фазу.

Поэтому, когда я возвращаюсь в свои покои, на душе немного легче. Я сделала нечто важное, стоящее, и теперь остается только дождаться результата — известия, что Император идет на поправку.

Две служанки, те самые, юные и одинаковые, которых я так и не могу различать, и чьи имена я так и не могу запомнить, входят в гостиную бесшумно, как тени. Одна, более бойкая, с веснушками на носу, поставила на столик из резного дуба серебряный поднос. Фарфоровая чашка, тонкая, почти прозрачная, дымилась, источая горьковатый аромат травяного сбора.

— Миледи, вы сегодня много ходили, устали, выпейте укрепляющего чая! — её голос звенит, как маленький колокольчик.

Вторая девушка, бледная и тихая, молча поправляет скатерть. Веснушчатая — Лина? Или Анна? А тихая — Эйдора? Память цепляется за детали расследования, за лица вельмож и строки в документах, но имена тех, кто прислуживает мне каждый день, ускользают. От этой мысли становится стыдно.

— Спасибо, поставь на столик! — мой голос звучит устало и отстраненно, даже для собственных ушей.

Служанки кланяются и выскальзывают за дверь, а я иду в спальню, где Таня (хоть ее имя помню!) помогает сбросить тяжелое платье из темно-синего бархата. Чувствую облегчение, словно с плеч спадает не только ткань, но и груз всего дня, проведенного в паутине лжи. Переодевшись в простую домашнюю сорочку из тонкого льна, сажусь в кресло у высокого стрельчатого окна. За ним сгущаются сумерки, окрашивая небо в фиолетовые и кроваво-красные тона. Книга, лежащая на коленях, остается закрытой. Все, что случилось прокручивается в моей голове снова и снова.

Приезд во дворец, Альен, воспылавший любовью, предупреждение Энсли об опасности, мое собственное расследование, которое все туже затягивает петлю вокруг императрицы...

Каждая новая улика, каждый найденный документ словно шагом по тонкому льду над бездонной пропастью.

И тут тишину разрывает крик из гостиной — душераздирающий, полный животного ужаса вопль.

Книга с глухим стуком падает на пол. Подскакиваю, сердце бешено колотится, обдавая тело ледяной волной. Боги, что случилось?!

Распахиваю дверь спальни и выбегаю в гостиную.

Картина, представшая передо мной, чудовищна. На моем дорогом ворсистом ковре в неестественной позе лежит одна из служанок — та, что с веснушками. Лина. Да, её зовут Лина. Её тело застыло в уродливом изгибе недавней конвульсии, пальцы скрючились, вцепившись в ковер, словно она пытается удержаться за саму жизнь. Лицо, всего полчаса назад бывшее юным и свежим, стало синюшно-багровым, а из приоткрытого рта стекает тонкая струйка пены. Глаза были широко распахнуты, но в них уже не было ни мысли, ни страха — лишь пустота. Рядом с ней валялась опрокинутая чашка. Моя чашка.

Вторая девушка, Эйдора, стоит на коленях в паре шагов от нее, оцепенев от ужаса. Её рот открыт в беззвучном крике, а по лицу текут слезы.

Таня тоже тут, у двери. Ее лицо тоже перекошено ужасом, и она пятится назад, стремясь отдалится подальше от ковра.

Увидев меня, Эйдора, наконец, обретает голос, но это уже не крик, а сдавленное, прерывистое бормотание.

— Миледи… о, боги… она…