Пламя ада - Кармен Мола

Росана улыбнулась, услышав его пылкие слова, но по ее лицу пробежала тень. Она думала о том, как ей самой сбежать с завода. Эмилиано увидел сомнения на ее лице. Ему хотелось развеять их, утешить ее словами или объятиями, но он не мог.

– Мой друг-галисиец хочет кое о чем тебя спросить, – сказал он.

– Белая девушка. Я хочу знать, гостила ли на сахарном заводе белая девушка, пока мы были в колодках.

– К сеньору Боаде приезжали гости. Француженка и испанка из Европы, и еще две сеньоры из Гаваны. Сеньорита Бру и ее подруга. Я слышала, что она актриса.

– Леонор Морелл? – уточнил Мауро, задержав дыхание, будто ступил на опасную территорию.

– Да, так ее звали…

Мауро замолчал, не в силах вымолвить ни слова. Его глаза наполнились слезами. Узнала ли она его? Нет, конечно нет; если бы Леонор его узнала, она бы заговорила с ним, помогла ему. Или, может быть, она его забыла, ведь с той их встречи в Мадриде прошло несколько месяцев…

– Леонор, – пробормотал он.

Ее имя слетело с губ, словно птица. Это был не сон: она правда стояла по ту сторону двери, он видел ее глаза, а ее голос напевал беззаботную песенку.

– Она очень милая женщина, новая хозяйка моей матери. Рассказала, как у мамы дела…

– Ты не могла бы передать ей записку? – спросил Мауро.

– Завтра испанец из магазина поедет в Гавану покупать вино на рынке «Кристина». Я всегда отправляю письма маме через него. Но ты должен передать мне свое послание до наступления темноты.

– И где ты возьмешь бумагу и карандаш, докторишка? – спросил Эмилиано.

– Я пришлю их с Аурелией, – решила Росана. – Никто не удивится, увидев ее у бараков.

Мулатке, работающей на кухне в Большом доме, сам Бидаче разрешил ходить среди рабов. Он знал: мужчинам время от времени нужна женская компания, и не раз посылал Аурелию в качестве награды к рабам, исправно выполнявшим его приказы.

Эмилиано и Росана прощались, а Мауро побрел вдоль берега реки: он решил написать письмо, используя шифр, который показал Леонор тогда, на чердаке. Но что он мог ей написать? За время разлуки он не только не забыл ее, но и полюбил, и эта любовь была необходима ему как воздух. Каждый день она придавала ему сил. Но, как бы ни было важно рассказать о любви, прежде всего он должен был сообщить о том, что происходит с галисийцами на заводе «Магнолия». Это было важнее всего.

Аурелия сделала то, о чем Мауро договорился с Росаной. Рабыня говорила по-испански с французским акцентом, но Мауро прекрасно ее понимал. Она принесла бумагу и карандаш и теперь ждала, когда он отдаст ей письмо.

Когда Мауро дрожащей рукой протянул ей листок, она спрятала его под нижнюю юбку.

– Спасибо, дорогой. Хочешь, я попрошу, чтобы Бидаче отправил меня к тебе как-нибудь?

– Не нужно.

– Ты кого-то любишь?

– Да.

– Скоро ты ее забудешь. Здесь обо всем забывают…

Аурелия ушла с письмом, в которое Мауро вложил все свои надежды. Он думал о том, как на следующий день послание окажется в руках Леонор. Наступила ночь, и почти все работники спали, изнуренные тяжким трудом. Томасиньо и Эмилиано принесли Мауро миску с едой.

– Думаешь, нам это поможет?

– Не знаю. Я даже не знаю, какое положение занимает Леонор на Кубе. Росана сказала, что она новая хозяйка ее матери. Никогда не представлял себе Леонор в роли рабовладелицы, она была простой сурипантой…

– «Suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», как-то так, да ведь? – Томасиньо вспомнил припев, которому его научил Мауро, пока они плыли на корабле.

– Что это значит? – рассмеялся Эмилиано. – Это на испанском?

Мауро и Томасиньо объяснили ему, кто такие сурипанты. На мгновение они забыли, что были рабами, что наказание за неподчинение Бидаче – колодки, и в любой момент их могут высечь ни за что.

Томасиньо рассказал, что, пока Мауро и Эмилиано сидели в колодках, еще двое китайцев покончили с собой. Наверняка даже управляющий «Магнолии» должен был кому-то отчитываться о самоубийствах среди рабочих. Правда, подобные происшествия ему, скорее всего, ничем не грозят, и Бидаче прикажет закопать тела на кладбище, там, где хоронят всех, кто пал духом. Томасиньо вспомнил Галеа, умершего от болезни, и китайца, который в первый день на плантации обучал его работе, а вечером повесился в бараке.

– Иногда я думаю, что китайцы храбрее нас, – задумчиво пробормотал Эмилиано. – Их невозможно унизить. Отнять свободу или жизнь – да, но не унизить. Меня разлучили с матерью, со мной всю жизнь плохо обращались, меня наказывали, оскорбляли Росану, но я продолжаю рубить тростник… У китайцев больше достоинства.

– Мы будем бороться, – пообещал Мауро.

– Я хочу убить Бидаче и Рамиреса, сбежать отсюда и жить с Росаной.

– Сначала нужно сбежать, а потом вернуться и убить их.

– Давайте поторопимся с побегом. Нам выдают серпы и мачете, когда ведут рубить тростник. Охранников намного меньше, чем нас…

– Но у них есть револьверы. Из «смит-и-вессона», которые они носят за поясом, можно выстрелить семь раз без перезарядки. Пуль хватит на всех.

– Они не могут перебить всех. Ты же сам говорил.

– Не всех, но многих. А что, если и нас тоже? Подождем, пока Леонор не получит письмо. Она может нам помочь.

Томасиньо молчал, Мауро и Эмилиано мечтали о бегстве. От мыслей о свободе возвращались силы, которые они потеряли в колодках. Время шло, вдалеке звучали барабаны с других заводов.

– Пало Майомбе проводят ритуалы.

– Зачем им это?

– Для храбрости, вот для чего. Так они поддерживают жажду свободы.

– Я не хочу бежать, – вдруг признался Томасиньо.

Мауро удивленно на него посмотрел:

– Хочешь быть рабом?

– Я всегда был рабом, просто не понимал этого.

– Не говори глупостей. В деревне ты не был рабом.

– Мне здесь неплохо, Мауро. Никто надо мной не смеется, у меня есть работа. К тому же в долине очень красиво, с этим ты спорить не будешь.

Никто не стал ему возражать. Мальчишка впервые почувствовал себя на своем месте, пусть даже это место и оказалось заводом, который принадлежал рабовладельцу.

– Я буду очень по вас скучать, – пробормотал Томасиньо, а потом отвернулся к стене и натянул одеяло повыше.

25

– Вам удалось поговорить с моей дочерью? – Идалина придерживала над Леонор зонтик, защищавший от солнечных лучей.

В этот час солнце нещадно жгло все, до чего дотягивалось, фрукты и овощи на