Поддразнивание варвара - Руби Диксон

Я хихикаю. Она помешана на своей гриве, моя Брук. И моей тоже, если подумать. Не проходит и дня, чтобы она не воспользовалась возможностью заплести новые узоры в свою гриву и в мою. Сегодня моя грива была заплетена в два толстых хвоста, которые скручиваются в несколько более мелких. Для меня это не имеет значения, но она довольна своим внешним видом.

— Если все, что ты хочешь, — это принять ванну, поблизости есть горячий ручей.

Она оживляется.

— Действительно?

Я киваю.

— Мы можем пойти туда после того, как поедим, если хочешь.

— Я бы с удовольствием. А потом, я думаю, мы сможем направиться к океану. — Она выглядит задумчивой. — Как ты думаешь, как далеко мы находимся?

Я пожимаю плечами, потому что могу сделать так, чтобы путешествие продолжалось столько, сколько потребуется.

— Если мы будем бежать все время, четыре дня?

Брук пристально смотрит на меня.

— Как насчет того, чтобы не торопиться, осмотреть достопримечательности и избежать спешки любой ценой?

Я не могу не улыбнуться этому.

— Потому что ты ненавидишь потеть? — Это еще одна вещь, которую я узнал о Брук. Она издает недовольные звуки, когда мускус на ее теле становится сильнее, и каждый вечер усердно моет подмышки и втирает в них душистые травы. Я думаю, от нее чудесно пахнет, но она не желает слышать таких вещей.

— А ты, сучка, попробуй побегать в снегоступах. — Она очаровательно возмущенно фыркает. — Тогда мы сможем поговорить о том, кто потеет, а кто нет.

— Эта сучка будет счастлив принять с тобой ванну.

У нее вырывается испуганный смешок, и мой член дергается в ответ. Я полон тоски по ней.

— О, боже мой, это так мило. Ты назвал себя сучкой.

— А разве я не должен? Ты назвала меня сучкой. — Я подхожу к передней части пещеры, чтобы набрать полную миску снега и подбросить в огонь.

— Сучка — это оскорбительно, но с любовью, — хихикает Брук.

— У людей странный язык. — Я не обращаю внимания на то, как колотится мое сердце при ее описании. Так нежно. — Тогда пей свой чай побыстрее, сучка.

— О боже. Нет, ты не можешь использовать это слово таким образом.

— Но…

— Доверься мне. Ты не можешь называть меня сучкой, если только ты не девушка… или тебе не нравится член. Тогда, я думаю, можно.

Я хмурюсь, подбрасывая снег в огонь.

— Какое отношение симпатия к члену имеет к слову «сучка»? Мне очень нравится мой член. Это очень хороший член.

— О, мой милый, невинный Таушен. — Она поднимает брови, глядя на меня. — Есть так много способов ответить на этот вопрос.

Собирая свои вещи, чтобы покинуть пещеру охотников, мы продолжаем разговаривать. Я рассказываю ей о своих родителях и их редком тройном спаривании. У меня было два отца, хотя только один резонировал с моей матерью, и все трое делили меха вместе до тех пор, пока кхай-болезнь не отняла их у меня. Она очарована тем, что у меня было трое родителей, и задает всевозможные вопросы, и мне приятно снова говорить о них, делиться воспоминаниями о них с кем-то другим. Она рассказывает мне о своем собственном детстве и о том, что оно было менее счастливым. Как ее отец не был женат на ее матери и как ее мать мало обращала внимания на нее, когда Брук была ребенком. Я не понимаю, что она имеет в виду, но ясно, что она этим недовольна. Она рассказывает мне, что у нее не было никого, кто мог бы ей помочь, и все же она научилась играть с гривами и могла зарабатывать этим на жизнь. Когда она говорит, в ее голосе звучит гордость, и хотя я не понимаю того, о чем она мне рассказывает, я знаю, что это много значило для нее.

Я собираюсь сказать ей, какая она сильная, храбрая женщина, когда она восклицает и прикладывает руку ко лбу, вглядываясь вперед.

— Это тот самый ручей?

— Вероятно. — Хотя я ничего так не хочу, как наблюдать за ее выразительным лицом, я сосредотачиваюсь на том, что происходит впереди, с копьем в руке. Я должен убедиться, что этот район безопасен. Поскольку здесь есть пресные, проточные воды, это означает, что там будут хищники, высматривающие поблизости стадо двисти, или, возможно, снежные коты, которые приблизятся, чтобы поймать ожидающую рыбу, свернувшуюся калачиком у берега, нежащуюся в тепле. Или, что еще хуже, мэтлакс, хотя за время нашего путешествия мы видели не так уж много. — Держись за мной, — предупреждаю я ее. — Держи оружие наготове на всякий случай.

— Хорошо. — Она не задает вопросов, просто достает свой маленький костяной нож, на ее лице свирепое выражение.

Я двигаюсь вперед с копьем в руке, готовый выхватить свой поясной нож, если понадобится. Снег здесь свежий и нетронутый, и ни одной дорожки, кроме тех, что мы прокладываем. Я осматриваю местность, но там ничего нет, и поблизости нет нависающих скал, с которых на нас мог бы свалиться снегоход. Кажется, это достаточно безопасно. Я осторожно приближаюсь к воде, замечая несколько разбросанных клыкастых рыб, у которых щупальца выгибаются над поверхностью воды.

— Чисто, — говорю я ей. — Позволь мне приготовить тебе воду. — Я достаю из сумки горсть мыльных ягод и мну их в руке, затем разбрасываю осадок по ручью. Через мгновение клыкастая рыба отрывается от берега и плывет вниз по течению, прочь от моего местоположения. Это то, что я делал раз за разом, но все равно есть определенное удовлетворение в том, чтобы наблюдать, как они уплывают. Я смотрю им вслед, а затем поворачиваюсь к Брук. — Ты можешь…

Слова застревают у меня в горле. Я молча наблюдаю, как Брук снимает с себя кожаную одежду медленными, чувственными движениями. Она не смотрит на меня, ее нетерпеливый взгляд устремлен на воду.

— Я так хочу искупаться, ты даже не представляешь, — говорит она мне, даже когда сбрасывает тунику в снег, обнажая только маленькую повязку для поддержки грудей, которая, похоже, недостаточно большая, чтобы справиться со своей задачей.

Я моргаю, глядя на нее. В течение нескольких дней подряд мы были осторожны друг с другом, чтобы оставаться друзьями. Мы одеваемся под нашими мехами, мы даем друг другу уединение, когда приходит время удовлетворить потребности тела, и мы не упоминаем ничего, что могло бы вызвать у другого дискомфорт.

Так что это… неожиданно.

Это не должно иметь значения. Мой народ свободен в обращении со своим телом, и я видел многих — если не всех — представителей племени в разной степени раздетыми. Когда у вас есть общий