Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Для налоговой, университета и покупки вина. Для меня — ребенок.

Она фыркает мне в плечо.

— Я люблю тебя.

— Я тебя тоже.

Андрей стоит чуть дальше. Не лезет в этот момент. И за это я снова благодарна. Есть мужчины, которые даже чужую боль хотят использовать, чтобы стать ближе. Андрей стоит там, где надо. Не дальше. Не ближе. Ровно.

После обеда пекарня всё-таки открывается.

Мы продаем то, что успели испечь. Люди приходят, потому что слухи о проверке разлетелись быстрее, чем утренний пост. Кто-то осторожно спрашивает, всё ли хорошо. Я отвечаю: работаем. Это лучшее слово. Работать — значит не закрыться. Работать — значит не отдать. Работать — значит, что чужой контейнер не выиграл у наших булочек.

К четырем приезжает курьер от Петра Аркадьевича с документами. Претензии, заявления, запросы. Я подписываю. Алиса сидит рядом, читает каждую страницу. Ксения дает письменные пояснения. Андрей говорит с кем-то по телефону у окна.

В пять сорок приходит сообщение от Олега.

«Документы передам в 18:30 у пекарни. Один. Без Вероники».

Я показываю Андрею.

— Не одна, — говорит он.

— Знаю.

— У входа камеры?

— Да.

— Хорошо.

— Ты прямо мечтаешь снова стать представителем стороны?

— Я мечтаю, чтобы ты получила блокнот.

Голос у него становится тише. И во мне опять что-то дергается. Он помнит, что блокнот важен не как доказательство. Как часть меня. Иногда мне кажется, что Андрей за эти дни понял обо мне больше, чем Олег за двадцать два года. Это несправедливо. И очень опасно.

В шесть тридцать Олег приезжает.

Один.

В руках коробка и папка.

Мы выходим к нему втроем: я, Андрей и Алиса. Ксения остается внутри с Леной. Рома в дверях кухни, но так выглядывает, что при желании может быть засчитан как группа поддержки с мукой.

Олег смотрит на Алису.

— Ты тоже?

— Да.

Он опускает глаза и протягивает мне папку.

— Документы. Не все. Часть у бухгалтера второй точки.

— Список того, чего не хватает?

— В папке.

Я беру. Не благодарю.

Потом он достает блокнот.

Коричневый. Потертый. Мой.

На секунду весь мир сужается до этой обложки.

Глупо. Бумага. Записи. Пятна масла. Вклеенные листы. Но у меня внутри так сжимается, что я едва не делаю шаг вперед слишком быстро. Андрей это видит. Алиса тоже.

Олег держит блокнот в руке.

— Вероника отдала, — говорит он.

— Флешка?

— Там же.

— Деньги?

— Деньги вернуть сложнее.

— Сложнее — не значит можно не возвращать.

Он устало трет лицо.

— Марина, я влип.

Вот.

Честно.

Грубо.

И поздно.

— Ты сам вошел.

— Я знаю.

— Нет, Олег. Ты еще не знаешь. Знать начнешь, когда твои юристы объяснят тебе разницу между изменой и выводом средств на фирму женщины, которая водила тебя за нос.

Он смотрит на меня тяжело.

— Ты довольна?

Я беру блокнот.

Пальцы касаются обложки, и внутри становится тише.

— Нет. Довольна я была, когда ты не пытался разрушить мою жизнь. Сейчас я просто забираю свое.

Он кивает. Потом вдруг говорит:

— Я хочу поговорить. Не о бизнесе. О нас.

Алиса напрягается.

Андрей молчит.

Я смотрю на Олега. На мужчину, с которым прожила двадцать два года. На отца моей дочери. На человека, который только что впервые вернул мне хоть что-то без полиции, хотя и после того, как понял, что его самого обманули.

— Нас больше нет, — говорю.

— Не говори так.

— Почему? Тебе неприятно слышать?

— Марина.

— Мне тоже было неприятно читать план про Алису.

Он опускает взгляд.

И в этот момент его телефон звонит.

На экране высвечивается: Вероника.

Олег смотрит на звонок.

Не отвечает.

Сбрасывает.

Через секунду приходит сообщение. Экран всё еще повернут так, что я вижу первую строку.

«Если ты отдал блокнот, я отдаю Артему записи с тобой. И Марине тоже понравится узнать про февральскую страховку…»

Олег резко гасит экран.

Поздно.

Я уже прочитала.

Андрей тоже.

Алиса смотрит на нас.

— Что за февральская страховка? — спрашиваю я.

Олег молчит.

И по его лицу я понимаю: про эту часть он знал.

Глава 11. Февральская страховка

— Что за февральская страховка? — повторяю я.

Олег держит телефон так, будто если сжать его сильнее, сообщение Вероники исчезнет не только с экрана, но и из реальности. Не исчезнет. Я это уже хорошо выучила. В реальности вообще мало что исчезает. Особенно грязь. Ее можно временно прикрыть салфеткой, договором, семейной фотографией, но потом она всё равно вылезает. Часто утром. Часто перед клиентами. Иногда с Роспотребнадзором.

— Это не при Алисе, — говорит он.

Дочь делает шаг вперед.

— Нет. После того, как я нашла себя в плане как «личный фактор», эта фраза больше не работает.

Олег закрывает глаза.

— Алиса, я не хотел…

— Пап, не надо начинать каждую фразу с того, чего ты не хотел. Расскажи, что сделал.

Я смотрю на дочь и понимаю: не я одна за эти дни стала другой. Алиса тоже. Только мне сорок пять, у меня за плечами брак, пекарня, усталость и хоть какой-то опыт. А у нее девятнадцать и первый настоящий урок, что родители могут оказаться слабыми, подлыми, врущими и всё равно любимыми. Тяжелый урок. Я бы не хотела ей его давать. Но Олег уже вписал ее в план. Теперь придется вытаскивать.

Андрей берет у меня коробку с документами.