Развод в 40. Я больше не твоя - Валери Овчинникова

— Довольно, — говорю. — Олег, полис и все приложения передаешь юристу до завтрашнего полудня. Блокнот и флешку я сейчас проверяю. Деньги возвращаешь. Если не можешь — твои проблемы, не мои. По Веронике и Артему я подаю заявление. По страховке — тоже, если Петр Аркадьевич сочтет нужным.

— Ты меня уничтожишь.

— Нет. Я перестала тебя прикрывать. Остальное ты сделал сам.

Он смотрит на меня долго.

— Я правда не хотел через Алису.

Алиса резко встает.

— Не надо.

— Доча…

— Не называй меня так сейчас.

Олег застывает.

Тяжелее удара придумать трудно. Доча. Домашнее слово. То, которое он говорил, когда она падала с велосипеда, когда привозил ей клубнику, когда ругал за поздний приход, когда обнимал на выпускном. Сейчас она его не принимает.

— Я уеду, — говорит она. — На учебу. Завтра. Мне надо дышать.

— Алиса, — я поворачиваюсь к ней.

— Мам, я останусь сегодня, помогу с Ксенией и документами. Завтра уеду. Я не могу тут сидеть и смотреть, как папа пытается объяснить, что хотел разрушить тебя аккуратно.

Олег опускает голову.

Вот теперь ему больно. По-настоящему. Но это боль не от осознания, что он сделал со мной. Это боль от того, что дочь увидела. У многих мужчин совесть просыпается только при свидетелях. Особенно при детях.

— Иди домой, Олег, — говорю. — Пришли полис юристу.

Он уходит.

На этот раз без угроз. Без «ты пожалеешь». Просто уходит. И от этого почему-то страшнее. Громкий Олег был понятен. Тихий Олег — новый риск.

Алиса садится обратно и закрывает лицо руками.

— Я его ненавижу, — говорит она.

— Нет, — отвечаю.

Она поднимает голову, глаза блестят.

— Мам.

— Сейчас тебе больно. И ты злишься. Это правильно. Но ненависть — тяжелая вещь, ее долго носить. Не бери сразу. Положи рядом. Потом решишь.

Дочь смотрит на меня.

— Как ты так можешь?

— Что?

— Еще о нем думать нормально.

Я улыбаюсь. Устало.

— Мне сорок пять. Я уже знаю, что если человек поступил мерзко, это не значит, что все твои двадцать два года чувств исчезнут за сутки. Они не исчезают. Просто теперь они не имеют права руководить мной.

Алиса молчит. Потом кивает. Не соглашается полностью, но слышит.

Ксения возвращается из кухни с Леной. Лена несет чай. Судя по лицу, она всё слышала. Ну конечно. В нашей пекарне стены тонкие, а жизнь громкая.

— Я могу посмотреть флешку, — говорит Ксения. — Если Вероника что-то копировала или меняла, будут следы. Я раньше работала с этими файлами.

— Посмотрим вместе, — говорит Андрей.

— Нет, — отвечаю. — Сначала копия. Потом смотреть. Оригинал в пакет и юристу.

Андрей кивает.

— Правильно.

— Не хвали меня так, будто я сдала экзамен.

— А если сдала?

— Тогда ставь зачет молча.

— Зачет.

Алиса смотрит на нас поверх чашки.

— Вы всегда так разговариваете?

— Как? — спрашиваю я.

— Как люди, которым надо срочно развестись с третьим человеком, чтобы уже нормально пофлиртовать.

Лена давится чаем.

Ксения смотрит в стол.

Я медленно поворачиваюсь к дочери.

— Алиса.

— Что? Я взрослая. И у меня стресс. Мне можно говорить правду.

— Тебе можно идти проверять расписание поездов.

— Уже проверила.

Андрей, гад, молчит. Только смотрит в сторону витрины. Но я вижу его профиль и прекрасно понимаю, что ему весело. Не открыто. Внутри. Мужчина сдержанный, но не каменный.

— Никакого флирта, — говорю.

Алиса поднимает брови.

— Конечно. Это деловая коммуникация с повышенной температурой.

Лена снова кашляет.

— Всё, — говорю. — Рабочий день закончен. Все по домам. Ксения к нам. Алиса к нам. Я сейчас закрою пекарню.

— Я помогу, — говорит Андрей.

— Ты тоже поедешь домой.

— После того как отвезу вас.

— Лавров.

— Деловая коммуникация с транспортным обеспечением.

Алиса тихо смеется.

Я смотрю на него, и мне тоже хочется. Смеяться. Ругаться. Жить. Несмотря на страховку, проверку, Олега, Веронику, Артема и список юридических катастроф. Андрей делает это со мной: возвращает ощущение, что я не только женщина в обороне. Я еще женщина, на которую смотрят. С которой спорят. Которую хотят. Которая может захотеть в ответ.

Это страшно.

Но страх уже не такой, как с Олегом. Не липкий. Не унизительный. Живой.

Поздно вечером, когда Алиса и Ксения уже дома, когда я выдаю им полотенца, чай, постельное и строгий приказ не обсуждать документы до утра, телефон снова вибрирует.

Сообщение от Олега.

Фото полиса.

И текст:

«Я отправил юристу. Но есть еще кое-что. В феврале Вероника настояла, чтобы я подписал дополнительное соглашение. Там была не только страховка. Марина, она собиралась оформить на себя товарный знак. Я нашел письмо от патентного поверенного. Заявка уже подана».

Я читаю.

Потом открываю вложение.

Заявка на регистрацию обозначения:

«Сокол Хлеб»

Заявитель:

ООО “СоколФуд”

Вероника Игоревна Мельникова.

Дата подачи — три недели назад.

Моя пекарня, мой хлеб, моя история — уже лежат в чужом патентном заявлении.

Глава 12. Заявка

Я стою на кухне в своей квартире, в старом домашнем кардигане, с телефоном в руке и смотрю на патентную заявку.

«Сокол Хлеб».

ООО «СоколФуд».

Вероника Игоревна Мельникова.

Дата подачи — три недели назад.

Три недели назад я еще спрашивала Олега, почему он стал поздно возвращаться домой. Он отвечал, что устает, что новая точка требует переговоров, что я опять накручиваю. Три недели назад я покупала ему любимый сыр, потому что видела, что он нервный. Три