Баба Яга против! - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

спрашивал, можно ли ему в комнату Ясину или потом на диване в зале спать. Просто пошел, легко дверь нашел нужную и — все. Вздохнула Яся — осталась она у тети Иоланты. Внутри что-то говорило, будто надо так сделать. Ох уж это вечное внутри, из-за которого вечно страдает бедняга снаружи.

— Ну что, Ясенька… — улыбнулась тетя Иоланта. — Говорила я тебе, что найдешь ты счастье свое.

— Да как-то я… — неловко усмехнулась Яга-Яся, — и не искала.

— А оно всегда приходит неожиданно, — подмигнула тетушка. — Ты когда съезжать решишь, тогда и съезжай.

— А вещи… если что… я не знаю, ну… сможем ли мы вывезти все с собой.

— Ох, люблю ведь я твою комнату, там как в сказке. Что оставишь, то оставишь, Ясенька. За то не переживай.

Тетя Иоланта всегда была великой души квартирной хозяйкой. Даже когда Яся случайно полы застоявшейся в ведре водой помыла и не заметила, что воняет, не ругала. Всегда «как тебе удобно, Ясенька», «не переживай, Ясенька».

Чудо, а не женщина. Если бы бабы Яги были такими. Обняла Яся тетю Иоланту от всей души.

— Спасибо вам, тетушка.

Застеснялась и убежала к себе, дверь закрыла. Нет, эти все разговоры — они душу вытрясают… Изменения — что может быть страшнее?

Иван, заложив руки за спину, рассматривал коллажи фотографий на стенах, а кошка Мег ему экскурсию делала и что знала, рассказывала, чего не знала — выдумывала. Пиджак он бросил на стул, вот и стоял в рубахе, брюках, носках с узором элегантным.

— Вот и вижу я теперь, ясно солнышко, — счастливо посмотрел на барышню нашу измученную Ваня-не-то-дурак-не-то-умный, — что и вправду ты за морями бывала.

— А ты думал, врала? — угрюмо спросила Яга, на кресло садясь да тетрадочкой обмахиваясь.

— Думал, привираешь, — ласково заправил Иван ее короткий волос за ухо и присел напротив, в глаза суженой своей заглядывая. — Устала, ясно солнышко?

— Да не знаю я, что теперь делать, — призналась Яся вслух, собственные руки разглядывая. — С тетей Иолантой, положим, ты договорился, а на работе… службе, то есть, я договорилась, что до конца недели поработаю, им ведь некем заменить меня вот так, сразу… И это если не говорить про то, что я вообще о тебе ничего не знаю почти!

И на него при этом посмотрела, да так сказала, будто он в том виноват. Но не рассердился Иван, хороший он человек был. Понимающий.

— Поспать бы тебе, ясно солнышко. Как нога твоя? Давай посмотрю.

Яся и думать забыла. А ведь хромает, больно, но не до того было. Обезболивающего выпила, пластырь приклеила, да и делала все, что надо. А Иван достал ее ногу из тапочка, пластырь увидел, покрутил пятку так и эдак, рассматривая.

— А это что ж за диво такое?

Рассмеялась Яся, по волосам его русым погладила.

— Спасибо, что нашел меня… — сказала. — Прости, что сразу не рассказала тебе всего. Просто… ну много это было на раз. То ты про Ягу прознал, с Долматом такая история… Не было у меня сил про мир перевернутый рассказывать, а утром — времени не было. Я думала — пойду, Тихомира тебе расскажет, что до вечера отлучилась я, а потом вернусь, и за ужином расскажу… Мне тяжело, знаешь… все эти дела, где говорить надо, решать…

Положил Иван голову ей на колени, слушал ее речи путаные, радовался, как она ласково волосы его перебирает, и ничего в мире не надо ему было. Раньше он дивился, когда о таком кто ему сказывал, а все-таки — поди ж — бывает.

— Много всего случилось. Знаю, что ты того боишься, — молвил он, у ног ее усевшись. — Но держалась ты молодцом, солнышко ясное.

— Это кто ж тебе сказал, что боюсь? — замерла Ясина рука.

— Тихомира. Да бояться не зазорно, Яся. Ты же побеждаешь свой страх.

Не всегда… Но промолчала Яся печально.

А Иван вдруг отнял голову и поднял палец довольно.

— Здесь ведь она! — достал котомку из-под кровати Ясиной, куда он ее припрятал заранее, когда план на балконе с жар-птицей они вымыслили.

А из котомки — теремок-флюгер-флигелек с окошком выбитым.

— Загляни, — протянул Иван Ясе домик лукаво.

— Мой потерянный китайский флюгер, — разулыбалась Яся, взяв теремок в руки. — Что Ольга про душу избушки говорила? Как это возможно?.. И где ты его нашел, Ванька?

— Когда ты ушла, избушка схлопнулась, а в песке остался только флигелек. С двери внешней упал. Посмотри в окошко.

— Больше не стану вешать его снаружи, ни за что… — и Яся послушалась.

Ахнула тут же.

— Это я, Тихомира! — обрадовалась внутри девица светловолосая, к груди руки прижимая. — Яся! А я так боялась, что долго вдалеке от тебя буду, что испарюсь…

— Ну что ты, Мира! Как же ты исчезнешь?

— Так ведь если хозяйки нет, душа дома теряет связь с ней, стареет, умирает… Или душой нового хозяина обрастает… Потому Иван к Горыне и пошел, чтобы меня сберечь.

Не поняла Яся, о чем Тихомира говорит.

— Можно было повесить флигелек-то на каком другом доме, — пояснил Иван, — но тогда Тихомира была бы к другой душе привязана. И перестала бы быть Тихомирой.

— А Кикимора сказала, будто у Горыныча в пещерах подземных есть зеркало, что может тебя отправить, куда попросишь, — продолжила Тихомира, — и Иван туда отправился.

Яся так и ахнула. А она-то, Яга эгоистичная, пусть удивилась и поразилась, что он здесь, но даже не знает, какой ценой!

— Иванушка… — заблестели в глазах ее слезы брильянтовые, — да ты ведь…

— Что?

Иван снова рассматривал ее фотографии, как турист в музее. А теперь оглянулся.

— Что во мне нашел такого? — закусила губу Яся, снова плакать начиная.

Безобразие! Всегда умела сдержаться, а Ивану уже в который раз рубашку сейчас обольет… Он ведь опять ее к груди прижал. Хорошую, современную рубашку… От Армани, наверное. А не тридевятую дырявую. Жар-птица хлама не подарит.

— Ясно солнышко, да что же это такое?.. Послушай… И ты, Тихомира, тоже послушай, что я предлагаю нам сделать: подвесим мы флигелек у той двери, самой главной входной, из которой руки просить можно. Только внутри, чтобы куда не надо не выпал. И будешь ты, Яся, домой через правильную дверь входить и выходить. Домой — значит в избушку, ты поняла? — сказал Иван уже построже, да в лицо ей заглянул, да щеки ее от слез отер.

Яся всхлипнув, кивнула. Пусть он все решает… Вон он какой, он — может. И все в расчет брать умеет. А выходить из избушки в этот мир через подъездную дверь — это, конечно, гениально.