Переломный момент - Мэдс Рафферти

время суток, но Белла иногда заходит в комнату за бельем, и что-то подсказывает: поставить наше совместное фото у кровати — значит стереть границу между отношениями ассистентки и фальшивой девушки.

Пробираясь сквозь ряды ярмарки, я подмечаю, что изначальный маршрут по часовой стрелке пошел прахом, особенно из-за компании девиц, открывших на меня сезон охоты, словно на испуганного оленя. В голову закрадывается мысль: а не похерил ли я весь уговор еще до того, как он вступил в силу? Задумываюсь, не отвезти ли Беллу домой, но тут же вспоминаю, как она светилась от предвкушения на входе.

Я бреду без цели, пытаясь вспомнить, что мы еще не успели посмотреть.

Пока перед глазами не возникает спасение.

Глава 20

Белла

Лайла: О-о-о, зайки всполошились!

Лайла: А-А-А-А!

Лайла: Вы чертовски мило смотритесь вместе!

Лайла: Боже, умоляю, подтверди: это правда, что вас застукали за поцелуями в фотокабинке?!

Я сгораю от стыда. Просто места себе не нахожу от позора.

Следовало бы почувствовать отвращение, застыть в изумлении и соскочить с его колен, но я этого не сделала. Более того — не смогла. Ощущала его возбуждение, чувствовала, насколько член напряжен и тверд, и все равно не двинулась с места. Так и сидела, и, как ни странно, ни капли этого не стыжусь. По крайней мере, не совсем.

На самом деле не по себе от другого: я ведь хотела его поцеловать. Больше всего на свете хотелось впиться в его губы и оседлать. Первое же свидание — а тело уже вовсю пытается нарушить главное правило уговора.

Физическая близость строго по необходимости.

Рядом не было ни души, способной это увидеть. Мы вовсе не обязаны были убеждать его товарищей по команде или прессу в том, что встречаемся. Все это был чистейший эгоизм. Боже, Грейсон, небось, думает, что я ничем не лучше девиц, бегающих за ним по пятам.

Нельзя позволить такому повториться.

Когда мы наедине, нужно держаться друг от друга как можно дальше, чтобы треклятое либидо снова не взяло верх над рассудком.

— Белла, ты готова?

Я так глубоко погрязла в раздумьях, что совершенно не смотрела, куда направляется Грейсон. Задрав голову, я с ужасом осознаю: мы стоим в очереди на колесо обозрения. Нет, даже не в очереди — уже заходим в кабинку.

Вот тебе и «держаться как можно дальше».

Сотрудник нетерпеливо на меня поглядывает.

— Высоты боитесь?

Я сдуру ляпаю правду.

— Нет.

— Отлично, тогда залезайте, — усмехается он.

Грейсон заводит меня в кабинку; он такой здоровый, что занимает почти все сиденье, и наши ноги невольно соприкасаются.

В небе нет никого, перед кем стоило бы разыгрывать спектакль, а мы уже умудрились втиснуться в очередное тесное пространство. Неудивительно, что тело мгновенно откликается: по рукам бегут мурашки от одного лишь тепла, исходящего от его мощных мускулистых бедер.

Я пропала.

Грейсон опускает засов, задевая рукой мое предплечье. От этого мужчины веет жаром, словно от печи: кажется, даже температура тела прекрасно осознает, насколько он чертовски хорош собой.

— Прости за произошедшее, — хрипло произносит он, когда колесо обозрения начинает движение.

— За что именно?

Грейсон потирает затылок, упорно избегая моего взгляда.

Неужели смущен?

— Да за все сразу? — в голосе звучит скорее вопрос, чем утверждение. — За тех девиц, за фотокабинку... Прости, что заставил тебя чувствовать себя не в своей тарелке.

Сердце тает от того, насколько искренне он просит прощения. А ведь Грейсон и понятия не имеет: я сама не своя вовсе не из-за обиды, а из-за того, как сильно понравилось ощущать его эрекцию задницей.

— Все в порядке, Грейсон, — я сжимаю его руку, изо всех сил стараясь игнорировать электрический разряд, прошивающий насквозь от прикосновения. Он резко поднимает голову, будто тоже его почувствовав. — Правда, все хорошо. Мне совсем не хотелось с ними общаться, так что кабинка стала лучшим выходом.

Напряжение в его теле спадает, но не до конца. На губах Грейсона играет едва заметная улыбка.

— Вернемся к вопросам?

Я фыркаю.

— Ладно, вернемся, — соглашаюсь я.

Чем дальше мы уходим от воспоминаний о том, как я практически терлась задом о его стояк, тем лучше. Боже, вела себя как кошка во время течки. У меня даже овуляции сейчас нет, а этот мужчина заставляет выставлять себя полной дурой.

— Каков твой следующий шаг после работы?

— В каком смысле?

Он пожимает плечами.

— Ты ведь не собираешься вечно ходить в ассистентках. Есть какие-то цели? Хочешь вернуться в корпоративный дизайн?

— Боже упаси, — выпаливаю я слишком поспешно. Даже не успела обдумать ответ, но, полагаю, раз сама мысль о возвращении на прежнее место вызывает такой ужас, то это и есть истинный ответ.

Должно быть, Грейсон что-то замечает по моему лицу, потому что перефразирует вопрос.

— Если бы перед тобой не было никаких преград, совсем никаких, чем бы занялась?

Рисованием. Ответ всплывает в голове так стремительно, что я едва не вздрагиваю.

Прежде чем успеваю взять себя в руки, на губах появляется слабая улыбка.

— Я бы рисовала. Живопись тоже люблю, но в графике есть нечто такое, что мне гораздо ближе.

Он облизывает губы.

— Каковы шансы увидеть твои работы?

Усмехнувшись, я перевожу взгляд на горизонт.

— Ни единого.

Колесо продолжает ползти вверх, вознося нас к самой вершине, пока внезапно не замирает, давая тем, кто внизу, выйти. Появляется возможность всласть насладиться видом.

Денвер мерцает, точно яркая звезда в россыпи огней центра. Редкие искорки теплятся чуть дальше — там, в пригороде, люди предпочли жить поближе к горам, как и Грейсон. А следом за ними начинается тьма. Бескрайняя, непроглядная чернота, в которой, я знаю, скрываются горные хребты.

Грейсон возвращает меня в реальность, задевая плечом, когда колесо снова трогается с места.

— Ты, значит, художница, боящаяся показывать свои работы?

Я качаю головой.

— Нет, я бы показала, если бы могла.

Он озадаченно хмурится.

— Если бы могла?

Я лишь пожимаю плечами. Как бы хотелось оттянуть момент, а лучше — отмотать время вспять и вовсе избежать вопроса, который завел в эти дебри, но возможности такой нет. Приходится признаваться.

— Я больше года не рисовала, — все, что создала раньше, заперто в сундуке на складе и покрывается пылью.

— Почему бросила?

Вопрос задевает за живое, бередя рану, которую предпочла бы замуровать поглубже. Я подмигиваю Грейсону, пытаясь вернуть беседе былую легкость.

— А это уже второй вопрос.

Я с благодарностью замечаю, что сеанс на колесе обозрения подходит к концу. По крайней мере, меня больше не беспокоит взбушевавшееся либидо. Чтобы сменить тему, я выпаливаю: