Хозяйка старой пасеки 4 - Наталья Шнейдер

— Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня — вы старше, и вы мужчина.

Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.

— И когда она пройдет — вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…

— Глаша, — перебил он меня. — Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.

Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.

— Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. — Слова царапали горло, сухие и колючие. — Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты — живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила — вот то, что по-настоящему важно.

— Не только, — сказал он.

Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.

Словно это могло что-то изменить.

— Я — ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. — Я криво улыбнулась. — Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.

И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак — это не только любовь. Это дети и деньги.

При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее — хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.

Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.

— Я слишком тебя… — Я сглотнула. — … уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.

В голове снова промелькнула картинка — я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу „разврат!“», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.

— Ад? — переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. — Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.

— Прости. — Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.

— За правду не извиняются. — Он помолчал. — Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.

Я открыла рот, но он перебил меня.

— Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. — Он покачал головой. — Это неправильно. Ты — женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же — если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво — это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?

Я всхлипнула.

— Поэтому нам…

Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки — горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.

— Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я — человек правил. Но ты — единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?

— Что это безумие, — прошептала я.

Он улыбнулся.

— Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему — смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… — Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. — Это куда хуже, чем ад.

Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.

— Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.

Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.

Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.

Наконец стук копыт стих.

— Мужчины — как погода, то солнце, то гроза, — задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. — Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.

— Вот насчет крыши я как раз и не уверена, — хмыкнула я.

Генеральша со вздохом отошла от окна, обняла меня, и я едва удержалась, чтобы не ткнуться ей в плечо — теплое, материнское — и не разреветься.

— Милая, крыша в доме — это душа хозяйки. Ежели в ней разлад, то и весь дом прохудится. Скажи мне как на духу — он тебя обидел али ты его?

— Какая разница? — Я мягко высвободилась из ее объятий. — Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.

— Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук — мозоли на руках.

И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все — подождут полдня, — направилась к дворнику.

— Герасим, научи меня ульи ладить.

Дворник на миг замер с поднятым молотком. Бывший староста Воробьева, работавший с ним рядом, перестал пилить, озадаченно глядя на меня. Герасим постучал указательным пальцем по лбу, тыкнул в меня, извлек из кармана церу, с которой теперь не расставался, но вместо того, чтобы писать, стал водить по ней пальцем, будто читая.

— Да я не о том, — отмахнулась я. — Я тебя научила теории. В смысле, какими должны быть ульи. Научи меня руками работать.

Вроде и невелика премудрость сколотить