Сломленные во тьме - Эшли Элизабет

Здесь полно воспоминаний. Хороших. Плохих. И таких, о которых я каждый чёртов день пытаюсь избавиться.

Повернув за угол, я мчусь вдоль владений матери, затем съезжаю на узкую дорожку, ведущую вглубь тенистого леса, и наконец оказываюсь перед её домом на берегу озера. Это старинный, почти двухсотлетний шато — величественный и прекрасный, но при этом оснащённый всеми современными удобствами. Здесь я провёл детство, пока не построил собственный дом на другом берегу.

Припарковав байк у каменных ступеней, я снимаю шлем, открываю боковой кофр и достаю оттуда свежий букет.

Розовые гладиолусы.

Розовые — потому что это всегда был любимый цвет Скарлетт. Даже если сейчас она прячется за нейтральными оттенками, стараясь не привлекать внимания.

А гладиолусы — потому что они символизируют силу. То, что ей сейчас нужнее всего.

Приоткрыв дверь, я заглядываю внутрь, убеждаюсь, что поблизости никого нет, и направляюсь в её спальню. Как и ожидал, комната пуста — в это время у неё сеанс виртуальной терапии в маминой библиотеке. Подхожу к вазе на тумбочке, замечаю увядшие цветы, которые уже ждут замены. Меняю их, выбрасываю старые и быстро выхожу, чтобы никто — и уж тем более Скарлетт — не узнал, что я был здесь.

«Вам стоит держаться от неё подальше и дать ей время на восстановление».

Слова врача из больницы, прозвучавшие несколько месяцев назад, до сих пор эхом отдаются в моей голове. У этого ублюдка хватило наглости сказать мне «держаться подальше», будто он или кто-то ещё может указывать мне, что делать.

И хотя мне дико хотелось доказать ему, что Скарлетт будет в порядке, если я буду рядом, я знал — он прав. Ей нужно время. Время, чтобы залечить раны. Время, чтобы двигаться дальше.

Так что, как послушный пёс, я держу дистанцию. Врываюсь в её пространство только тогда, когда знаю, что её нет рядом. Наблюдаю за ней издалека, не позволяя ей себя заметить.

И, как мне каждый день напоминает брат Вин, так лучше.

Я уже взялся за ручку массивной деревянной двери, собираясь уйти, когда из коридора раздался голос матери.

— Лео! Идеальный момент.

Я опускаю руку и оборачиваюсь. Мать улыбается, приближаясь ко мне, и откидывает назад свои тёмные волосы до плеч.

— Мама. — Наклоняюсь, целую её в обе щеки.

— Пойдём, — она жестом указывает мне следовать за ней. — Надо кое-что обсудить.

— Если это про сделку с оружием и…

— Нет. Сейчас мне не до таких мелочей, когда в голове куда более важные мысли.

Мелочей? Эта сделка принесёт семье ещё сто миллионов в этом году, но да, конечно, «мелочи».

Она открывает дверь кабинета, направляется к столу. Я замечаю уже сидящих там знакомых лиц и понимаю, что попал в чёртову ловушку.

— Что за хрень происходит? — я скриплю зубами, окидывая взглядом предателей-братьев и сестру.

Каждый из нас, включая меня, играет свою роль в семье — и мы не воспринимаем это как должное. Именно поэтому мы так успешны в своём деле и стали одной из самых могущественных и опасных семей в мире.

Старший — Винченцо, или просто Вин, глава семьи, занявший этот пост семь лет назад после убийства отца. Ни одно решение не принимается без его одобрения, ни одна сделка не заключается без его подписи, и ни одно убийство не совершается без его кивка. Он волк в овечьей шкуре — или, как я люблю говорить, «зверь в костюме тройке».

Затем Алессандро, он же Алекс, известный как мозг семьи. Он способен взломать почти любую систему в мире. Вы никогда не увидите его галстук криво завязанным или пылинку в его доме, но не дайте его мании чистоты обмануть вас. Одно неверное движение — и вы окажетесь на его плохой стороне, где он с огромным удовольствием уничтожит вас одним кликом мыши, ещё до того, как вы поймёте, что в вас уже летит пуля.

Далее — Мауро, мускулы семьи, который ещё не встречал никого, кого не смог бы одолеть. Это молчаливый убийца, предпочитающий держаться в тени, пока он не понадобится. И ему так нравится.

Потом есть я — охотник. Тот, к кому братья обращаются, когда нужно кого-то найти или убрать. Смертоносный хищник на улицах Нью-Йорка, который не остановится, пока не доберётся до своей добычи.

И наконец, Мадлен, младшая в семье, но при этом — финансовый управляющий. Она отвечает за крупные расходы и ведение бухгалтерии. Но самое главное — она следит за выплатами всем, кто живёт в усадьбе Алари, не говоря уже о половине полицейских штата, которые работают на нас.

Мы все играем ключевую роль. И мы все чертовски хороши в своём деле.

Мать садится за стол, указывая мне на кресло напротив.

Я нехотно опускаюсь в него, взгляд цепляется за знакомую фотографию на её столе — она с отцом. Та, что сделана на частном острове семьи, где они проводили каждую годовщину до его смерти. На их лицах — столько любви, что это почти смешно, учитывая, что тридцать лет назад их брак никто не одобрял. Они происходили из двух враждующих семей.

Мой отец, Шарль Алари, был старшим сыном очень богатой семьи из южной Франции. Моя мать, Сесилия Маркетти, — младшей дочерью одной из самых влиятельных семей Италии. Они встретились, когда мать училась за границей, влюбились, затем вопреки воле семей переехали в Америку и создали собственную империю.

Такую, которую никто и никогда не сможет покорить.

Откидываюсь на спинку кресла, оглядываю братьев и сестру.

— Кто-нибудь объяснит, какого чёрта меня тут окружили?

— Скарлетт, — спокойно говорит мать.

Пальцы впиваются в подлокотники, внутри поднимается волна тревоги. Каждый раз, когда я думаю о том, что с ней случилось… Мысленно трясу головой. Не сейчас. Нельзя идти по этому пути.

— Что с Скарлетт? — делаю вид, что мне всё равно.

— Прошли месяцы с тех пор, как мы нашли её. С тех пор, как ты спас её.

Киваю, помня этот кошмар, будто он был вчера.

— Да, я в курсе.

Она складывает руки, опирается локтями на стол и наклоняется вперёд, бросая взгляд на остальных.

— Я знаю, что вы все делаете всё возможное, чтобы найти того, кто похитил Скарлетт, но, боюсь, этого недостаточно.

Приподнимаю бровь, смотрю на Вина, лицо которого остаётся бесстрастным.

— И что ты предлагаешь?

— Брак.

Глаза резко возвращаются к ней.

— Брак? Чей брак?

— Твой и Скарлетт.

Я широко раскрываю глаза, перевожу взгляд между родственниками, ожидая, что они сейчас рассмеются: «Да мы пошутили!» Но