Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве - Юлий Люцифер

северных земель, — ответил он ровно. — Хранитель Предела. Вассал короны. Тот, кто имеет право первой ночи на невесту с печатью зимней крови.

Меня перекосило.

— Гадость какая.

— Это не оценка. Это закон.

— Закон, который позволяет вам забирать женщин, как скот.

— Закон, который когда-то спас это королевство от смерти.

Я зло усмехнулась.

— Очень удобно. Все мерзости обычно объясняют либо спасением, либо традицией.

Он не ответил.

И это почему-то разозлило сильнее, чем спор.

— Что за печать? — спросила я. — Почему меня вообще можно было утащить из храма посреди свадьбы?

На этот раз он ответил не сразу. Словно прикидывал, сколько мне можно знать.

— В крови некоторых родов есть след старого договора, — произнес он наконец. — Много столетий назад, когда север почти пал, а трон в столице еще держался, был заключен союз. Корона отдала одно, север — другое. С тех пор каждая женщина из отмеченной линии принадлежит закону первой ночи, прежде чем принадлежать мужу.

— «Принадлежит», — повторила я с отвращением. — Вы все здесь не умеете разговаривать о женщинах без этого слова?

— Умеем, — сказал он. — Но не всегда имеем на это право.

Я уставилась на него.

Странная фраза.

Слишком странная для человека, который только что забрал меня как вещь.

— Хотите сказать, вам самому это не нравится?

— Я ничего не хочу сказать.

— А придется. Потому что я с вами никуда не ехала бы, будь у меня выбор. Значит, теперь вам придется терпеть мои вопросы.

Он чуть наклонил голову.

— Угроза?

— Обещание.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом я услышала тихий, почти незаметный звук.

Он усмехнулся.

Не ртом — его я не видела. Но голосом. Тем, как на долю секунды смягчился холод.

— Хорошо, — сказал он. — Задавай.

Я скрестила руки на груди и тут же поморщилась: корсет впился в ребра.

— Зачем вам маска?

— Затем, что так лучше.

— Для кого?

— Для всех.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Я фыркнула.

— Прекрасно. Тогда второй вопрос. Что вы делаете с женщинами, которых забираете?

После этих слов в карете стало очень тихо.

Даже колеса будто пошли мягче.

Если я ожидала, что он разозлится, то ошиблась. Он просто замолчал на несколько ударов сердца, а потом сказал:

— До тебя их было трое.

Мой желудок неприятно сжался.

— И где они сейчас?

— Две мертвы.

Я стиснула край сиденья.

— А третья?

— Жива.

— Это та женщина в алом капюшоне?

— Нет.

Я сглотнула.

— Тогда где она?

— Далеко отсюда.

— Вы убили тех двух?

Он посмотрел на меня так, что я почти физически почувствовала раздражение, прорезавшее его спокойствие.

— Если бы я их убил, — сказал он очень тихо, — я бы сказал это прямо.

И по спине у меня пробежал холодок.

Не потому, что я ему поверила.

А потому, что, кажется, да.

Он не походил на мужчину, который станет притворяться лучше, чем есть. Скорее наоборот. Ему было проще позволить всем считать себя чудовищем, чем тратить слова на оправдания.

— Тогда кто их убил? — спросила я.

— Это один из вопросов, ради которых ты едешь со мной.

Я резко подняла голову.

— Я думала, я еду потому, что у вас древний мерзкий закон.

— Это тоже.

— Вы издеваетесь?

— Пока нет.

Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел, как мне захотелось ударить его чем-нибудь тяжелым.

Снаружи чернел лес. Узкие ели стояли так плотно, будто сплелись ветвями и скрывали внутри что-то недоброе. На мгновение между стволов мелькнул каменный столб с высеченным знаком — тот же венец из шипов, что был на плащах его людей.

Граница?

Предел?

Меня передернуло.

— Что будет, когда мы приедем? — спросила я уже тише.

Он не ответил сразу.

— Ты получишь комнату, слуг, охрану и возможность не делать глупостей в первый же день.

— А потом?

— Потом мы поговорим.

— О чем?

— О том, почему на тебе открылась печать.

Я нахмурилась.

— На мне?

— В храме. Когда я коснулся твоего обруча.

Внутри все неприятно сжалось.

Я тоже это помнила. Белая вспышка. Кровь на снегу. Фразу: «Она не та».

— Что это было?

— Вот именно это я и хочу выяснить.

— Вы сказали… не та?

Он помолчал.

— Я сказал не вслух.

— Но подумали?

— Да.

Я впилась в него взглядом.

— Почему?

За окном промелькнуло озеро — серое, затянутое тонким льдом. На его берегу стояла старая башня без крыши, черная, как обугленный палец.

— Потому что печать откликнулась не так, как должна, — произнес он. — И ты посмотрела на меня без страха раньше, чем увидела, кто я такой.

Я холодно улыбнулась.

— Ошибаетесь. Страха во мне было достаточно.

— Нет. В тебе было возмущение.

Я промолчала.

Проклятье. Он был прав.

Я боялась, да. Но не так, как боялись все остальные. Не с привычным благоговением перед монстром из легенд. Я злилась. На него, на храм, на чужой мир, на все сразу.

И это, похоже, он заметил.

— Кто такая Элиана? — спросила я.

Он чуть подался вперед.

— Ты.

— Нет. Имя — да. Но я не об этом. Кто она была до того, как вы ворвались в храм и все сломали?

— Дочь леди Маргрет Ардаль. Последняя незамужняя представительница ветви зимней крови. Обещанная Адриану де Вальтеру как часть придворного союза.

— Она хотела за него замуж?

— Хочешь, чтобы я сказал правду?

— Попробуйте.

— Ее желания никого не интересовали.

Я горько усмехнулась.

— Наконец-то честно.

— Я почти всегда честен.

— Только недоговариваете самое важное.

— Это тоже правда.

Я смотрела на него и никак не могла решить, что раздражает больше: его холод или его прямота. У людей вроде моего несостоявшегося жениха все было проще. Там ложь пахла приятно, была завернута в воспитание, титулы и красивые интонации. А здесь мне, кажется, предлагали голый нож и называли это честностью.

Карета внезапно дернулась.

Я не удержалась и качнулась вперед. Мир качнулся вместе со мной.

И снова — вспышка.

Не такая сильная, как в храме. Короче. Резче.

Белая галерея. Женский смех. Чьи-то пальцы, затягивающие на шее алую ленту. Голос: «Если он посмотрит на тебя без маски, не дыши». Потом — ужас, лязг металла и темное пятно на простыне.

Я резко вдохнула и схватилась за грудь.

— Что с тобой?

Голос Каэля прозвучал совсем близко.

Я не заметила, как он оказался рядом.

Его ладонь легла мне на запястье — твердая, сильная, холодная даже сквозь кожу. Он держал не грубо, но так, чтобы я не дернулась.

— Ничего, — выдохнула я.

— Ложь.

— Не ваше дело.

— Теперь — мое.

Я попыталась вырвать руку, но без толку.

— Отпустите.

— Что ты видела?

— Ничего.

Его пальцы сжались сильнее.