Поверь мне - Тахира Мафи

Мой брат.

Так странно.

Он подходит к нам рассеянной походкой, более счастливая, здоровая версия его, чем я когда-либо видел раньше. Ему потребовалась неделя, чтобы восстановиться после того, как мы доставили его сюда, но когда он пришел в сознание и мы рассказали ему, что случилось — и заверили, что Джеймс в безопасности — он упал в обморок.

И не просыпался еще два дня.

С тех пор он стал совершенно другим человеком. Практически ликующим. Счастливым за всех. Темнота все еще цепляется за всех нас — вероятно, будет цепляться за всех нас всегда…

Но Адам, несомненно, изменился.

— Просто предупреждаю, — говорит он, — что мы теперь делаем по-новому. Нурия хочет, чтобы я выходил туда и проводил общую деактивацию, прежде чем кто-либо войдет или выйдет с территории. Просто в качестве меры предосторожности. — Он смотрит на Эллу. — Джульетта, ты не против?

Джульетта.

Так много вещей изменилось, когда мы вернулись домой, и это была одна из них. Она вернула себе имя. Восстановила его. Она сказала, что, стирая Джульетту из своей жизни, боялась дать призраку моего отца слишком много власти над собой. Она поняла, что не хочет забывать свои годы как Джульетта — или принижать ту молодую женщину, которой она была, сражаясь против всех шансов, чтобы выжить. Джульетта Феррарс — это то, кем она была, когда стала известна миру, и она хочет, чтобы так и осталось.

Только мне позволено называть ее теперь Эллой.

Это только для нас. Связь с нашей общей историей, кивок нашему прошлому, к любви, которую я всегда к ней чувствовал, независимо от ее имени.

Я наблюдаю за ней, пока она смеется со своими друзьями, пока она вытаскивает молоток из инструментального пояса Уинстона и притворяется, что бьет им Кенджи — без сомнения, за то, чего он заслуживает. Лили и Назира появляются ниоткуда, Лили несет маленький комочек собаки, которую они с Ианом спасли из заброшенного здания поблизости. Элла с внезапным криком роняет молоток, и Адам отскакивает в тревоге. Она берет грязного зверя в свои объятия, осыпая его поцелуями, даже когда он лает на нее с дикой свирепостью. И затем она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, животное все еще тявкает у нее в ухе, и я понимаю, что у нее слезы на глазах. Она плачет из-за собаки.

Джульетта Феррарс, один из самых страшных, самых прославляемых героев нашего известного мира, плачет из-за собаки. Возможно, никто другой не поймет, но я знаю, что это первый раз, когда она когда-либо держала ее. Без колебаний, без страха, без опасности причинить вред невинному созданию. Для нее это истинная радость.

Для мира она грозная.

Для меня?

Она и есть весь мир.

Поэтому, когда она сваливает создание в мои неохотные объятия, я держу его крепко, не жалуясь, когда зверь лижет мое лицо тем же языком, которым, без сомнения, чистил свои задние лапы. Я остаюсь неподвижным, ничего не выдавая, даже когда теплая слюна стекает по моей шее. Я держусь неподвижно, пока его грязные лапы впиваются в мое пальто, когти цепляются за шерсть. Я так неподвижен, что в конце концов создание утихает, его тревожные конечности успокаиваясь у моей груди. Оно скулит, глядя на меня, скулит, пока я наконец не поднимаю руку, не провожу ею по его голове.

Когда я слышу ее смех, я счастлив.

Три

— Уорнер?

— Мистер Уорнер?

Призыв моего имени в стерео почти заставляет меня вздрогнуть; я поглощаю это удивление с натренированным спокойствием, осторожно отпуская собаку на землю. Я начинаю поворачиваться в направлении знакомых голосов, но освобожденное создание решает ничего не делать со своей свободой, вместо этого поднимая лапу к моим брюкам и снова скуля, его поднятая морда умоляет меня что-то сделать.

Накормить? Погладить?

Оно лает тогда, и я уделяю ему один резкий взгляд, после чего оно утихает, глаза опущены, пока его паршивое тело плюхается на землю, голова покоится на лапах. Собака устраивается так близко ко мне, что ее маленький черный нос стукается о мой ботинок. Я вздыхаю.

— Мистер Уорнер? — снова Касл.

Он и его дочь, Нурия, уставились на меня, последняя прерывает зрительный контакт, лишь чтобы бросить отцу почти незаметный взгляд раздражения.

Я смотрю между ними. Ясно, что эти двое все еще не полностью урегулировали специфику своих ролей здесь.

— Да? — говорю я, даже когда чувство беспокойства расцветает в моей груди.

Касл и Нурия пришли забрать меня для приватного разговора; я чувствую это сразу. То, что мой разум в ответ хватается за гнев, иррационально — я понимаю это даже в момент происходящего — ведь они не могут знать страх, который я испытываю, когда оставляю Эллу. У меня внезапная потребность поискать ее глаза тогда, протянуть руку к ее руке, и я давлю этот импульс, даже когда мой сердечный ритм учащается, симптом новой паники, недавно рожденной в моем теле. Эти реакции начались вскоре после нашего возвращения в Убежище; когда, под саундтрек ужасных криков, безжизненную фигуру Эллы сгрузили с самолета и поместили в медицинскую палатку, где она жила и спала десять из четырнадцати дней, что мы были назад. Это было, одним словом — тяжело. И теперь, когда я не вижу ее, мой мозг пытается убедить меня, что она мертва.

Касл говорит: — Мы могли бы украсть вас на короткое время? Возникло нечто срочное, и мы…

Нурия ставит это заявление на паузу легким прикосновением к предплечью отца. Ее улыбка напряженная.

— Мне потребуется всего несколько минут вашего времени, — говорит она, мельком взглянув на кого-то — на Эллу, вероятно — прежде чем снова встретиться с моими глазами. — Обещаю, это не займет много времени.

Я хочу сказать нет.

Вместо этого я говорю: — Конечно, — и наконец заставляю себя посмотреть на Эллу, чей пристальный взгляд я избегал. Я улыбаюсь ей, пока мой мозг пытается перекрыть собственные инстинкты, произвести необходимые вычисления, чтобы доказать, что мои страхи — проявление воображаемой угрозы. Каждый день, когда Элла остается жива и здорова, это победа, конкретный набор чисел для добавления в столбец, и все это облегчает мне эти расчеты; теперь я способен обрабатывать панику немного быстрее, чем в те первые несколько ночей. Все же — несмотря на мои усилия скрыть это от нее — я чувствовал, как Элла наблюдает за мной. Беспокоится.

Даже сейчас моя улыбка не убедила ее.

Она внимательно изучает мои глаза, пока вручает букет недавно приобретенных