Выжившая назло мужу, не влюбись в дракона! - Петра Пугачева

вашу помощь, — хоть помогали мне его сыновья, он и пальцем не пошевелил, — но у меня много работы, нет времени на разговоры.

У Угора загорелись глаза, будто поймал меня в ловушку.

— То-то и оно. Что работы много, а ты одинока теперь. Пусть скот в моём стаде побудет, одной коровы тебе хватит, — пока Угор говорил, и, что скрывать, говорил разумно, за его спиной разворачивалось зрелище, — да и поле помогу убрать, тебе отдам, сколько для жизни надо, что добру пропадать? Одна всё равно ни с чем не справишься.

Я улыбнулась впервые после болезни, потому что прекрасно видела, что больше не была одна.

— Не соглашайся, Тиша, — сказал Обор. — Я тебе помогу, а осенью продашь сыр купцам, а масло мы привезём в город уже на следующей неделе.

Когда Угор обернулся, за ним стояло стадо, которое так долго выводила моя семья.

Да, его пригнал Обор.

На следующее утро я нашла моего возлюбленного на пороге с распухшим лицом и красным глазом. Он держался за рёбра и, наверное, просидел всю ночь, не решаясь меня разбудить.

— Отец выгнал, — сказал он, — а тебе помощь нужна.

Так мы и начали жить вместе: самая некрасивая девушка и самый красивый парень.

Иногда и в жизни происходит "долго и счастливо". Но это был не тот случай.

Глава 4. Коротко и горько

На свадьбу мы с Обором никого не позвали. Вдвоем сходили в покосившийся дом Учёта и поставили крестики, что мы — муж и жена. Писарю за это принесли мясной пирог. Вот и вся свадьба.

По дороге назад, к дому, встретили Казу. С красными глазами и распухшими от рыданий губами она казалась ещё красивее. Её держала мать.

А Казу рвалась ко мне:

— Ты же страшилище! Почему, как ты думаешь, он с тобой?

— Потому что она не визжит на всю улицу, — зашипела на нее мать. Но Казу вырвалась из хватки и убежала.

Не сказать, что я не задавалась этим вопросом, но ответила на него просто: Обор выбрал меня за покладистый характер. Я никогда не кричала, не истерила как Казу, не отлынивала от работы, не бегала на гулянки, не выпрашивала платьев и вещей.

Я была скромной и послушной, вот и наступило моё долго и счастливо.

В тот же вечер Обор напился и плакал.

"Тяжело переживает, что отец от него отвернулся, я-то знаю, как больно терять семью, — решила я”.

И утром пришла к Угору с поклоном и просьбой помириться с сыном. Как ни удивительно, кланяться не пришлось.

— Вета, накрывай на стол, к нам дочь пришла, — закричал Угор затюканной жене и усадил меня во главу стола.

Его жена, не поднимая глаз, принесла пирог с малиной, смородиновую наливку, печёные в печке яйца в скорлупе.

Всю трапезу Угор нахваливал меня и почивших родителей, а, когда провожал со двора, сказал, подмигнув:

— Жена моя страсть как хочет с внуками понянчиться.

Я тогда перевела взгляд на Вету, но женщина не посмотрела мне в глаза.

Так и повелось. Обор пил или спал, а помогали мне его старшие братья и их дети, все серьезные и строгие как Угор.

"Тяжело моему ласковому мужу в их семье было, — думала я и не винила Обора".

Однажды лишь спросила, почему он пьёт. "Вина", сказал он. И я, дурочка, принесла ему крыночку вина. А Обор рассмеялся и расплакался.

Но с этого момента если и пил, то не дома.

А как получил фингал под глаз от Угора, так стал выполнять раз в месяц супружеский долг, хотя ни мне, ни ему это удовольствия не приносило. Стоит ли говорить, что внуки, которые должны порадовать Вету, всё никак не появлялись.

Однажды я подслушала разговор Угора с Обором.

— Вспомни, какая она красавица...

"О Казу говорят", — подумала я и стало горько.

— ...как в сорочке её видел, так сердце замирало, думал, ох, старый греховодник, не про тебя земляника спеет. А как сыновей старших гонял, чтобы через забор к ней в сено не прыгнули, не попортили девку зря. А вот видимо не надо было держать, сейчас бы уже всё устроилось. А что безображена теперь, так ты ночью свечку задуй да в путь. Помни, какой была.

Неужели про меня?

Да никогда не была красавицей, тем более чтобы сердце замирало. И в сорочке зря не болталась, только если на сеновале ночевала или утром нужно было за младшим недотёпой выбежать.

Но уговоры свёкра пошли впрок. Зиму мы с мужем провели, словно медовый месяц, только на пару дней в неделю Обор уходил и возвращался счастливым. Хоть и пахло от него вином.

Весной я поняла, что спустя четыре года замужества понесла.

Летом чувствовала себя самой счастливой на свете — живот начал расти.

Обор и его семья были рады. Вета обняла, когда узнала. И впервые за всё моё замужество подняла голову, чтобы взглянуть в глаза. Хотя внуки у Веты уже были, в глазах стояли слёзы — должно быть новости её растрогали.

Но моё счастье длилось недолго. Как-то, возвращая коров с выпаса, я услышала знакомый визгливый голос из дома.

— Моя мать хоть от барона в подоле принесла, а я? От деревенского дурачка?

— Успокойся, скоро Тиша придёт.

— Нормальный бы мужик убил уродину, чтоб на мне жениться.

Быстро смеркалось, близилась осень.

Я отвела коров в загон.

Помыла руки в бочке возле вонючей ямы с перегноем. Утопить бы в ней Казу.

Взяла возле дров топор за холодное топорище, передумала, бросила возле крыльца. Нет, я буду тихой, терпеливой. А Казу окажется сумасшедшей, что помешалась на чужом муже.

Всё хорошо. Пока Обор не сказал ничего, за что его можно было бы подозревать, только пытался успокоить