Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

— А себя? — спросил он.

— Себя тоже нет.

Не знаю, зачем я это сказала.

Может, потому, что устала держаться за видимость контроля. Может, потому, что в этом доме ложь уже успела обжиться до меня, и мне не хотелось начинать свою жизнь здесь с той же ткани.

Он опустил взгляд на мои руки.

На синяки на запястьях.

Потом снова на лицо.

И неожиданно спросил:

— Что ты помнишь последним?

Я почти ответила “ничего”, но в ту же секунду в голове вдруг вспыхнуло.

Белая чашка.

Слишком сладкий запах.

Женский голос: “До дна”.

Темнота.

Я резко втянула воздух.

Он заметил это сразу.

— Что?

Я подняла на него глаза.

Сердце било слишком быстро.

Не от страха даже. От ощущения, что память не мертва. Она просто лежит где-то под кожей, как засыпанный проход, и иногда вдруг дает о себе знать не образом даже — вспышкой.

— Чашка, — сказала я тихо. — Что-то пить… очень сладкое…

Он застыл.

Не знаю, был ли этот миг заметен кому-то другому. Но я его увидела. В его лице мелькнуло не удивление. Напряжение человека, который надеялся, что какая-то часть истории останется запертой глубже.

— Лекарство, — ответил он.

Слишком быстро.

— Вы уверены? — спросила я.

Он молчал.

Я смотрела и чувствовала: нет. Не уверен. Или знает больше, чем хочет сказать. Возможно, не о самом яде — если это был яд. Но о том, что путь к моей “болезни” был не таким простым и естественным, как мне пытались продать с самого пробуждения.

— Кто давал мне это лекарство? — спросила я.

— Лекарь.

— Не служанка? Не Эвелин? Не вы?

Вот теперь его лицо стало по-настоящему жестким.

— Хватит.

Именно это слово убедило меня сильнее любого признания.

Потому что, если бы мои вопросы были безумным бредом женщины, едва очнувшейся от лихорадки, меня бы успокаивали. Укладывали. Уговаривали. А меня оборвали.

Значит, хотя бы часть того, что я нащупывала, была опасно близка к реальности.

— Нет, — сказала я. — Не хватит. Я лежала здесь и умирала, пока вы все вокруг ждали нужного исхода. И теперь хотите, чтобы я просто приняла это как “болезнь”? Слишком поздно.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

Слишком.

И от этого взгляда по спине прошел холод. Потому что только теперь я поняла до конца: этот мужчина не просто не рад моему пробуждению. Он решает. Прямо сейчас, глядя на меня, решает, что делать с живой женой, которая, возможно, ничего не помнит — но уже не ведет себя так, как должна бы.

— Ты и правда ничего не помнишь, — сказал он.

Не вопрос.

Почти вывод.

— Нет.

Он кивнул.

И это движение почему-то испугало меня сильнее всех предыдущих. Потому что в нем не было ни облегчения, ни боли. Только новая, быстрая внутренняя работа.

— Тогда слушай внимательно, Мирен, — произнес он. — Пока ты не встанешь на ноги, ты будешь делать ровно то, что скажу я. Не пить ничего без меня. Не говорить ни с кем наедине, кроме служанки. И не выходить из комнаты.

Я уставилась.

— Это забота?

— Это необходимость.

— Для кого?

Он не ответил.

Вот оно.

Женщина, очнувшаяся почти с того света, спрашивает мужа, для кого именно ее изоляция является необходимостью, а тот не может сказать “для тебя” без паузы. Этого мне было достаточно.

— Вы боитесь, что я умру? — спросила я.

Он смотрел молча.

Я чуть наклонила голову.

— Или боитесь, что я останусь жива?

И вот тут я увидела это окончательно.

Не в словах. В глазах.

Моя смерть была бы для него удобнее моей жизни.

Не радостнее. Не желаннее. Удобнее.

Потому что мертвая жена — это траур, порядок, завершение, готовая история. А живая жена, которая ничего не помнит и при этом уже задает опасные вопросы, — это хаос. Угроза. Сбой.

— Ты еще слишком слаба, чтобы понимать, во что лезешь, — сказал он.

— Возможно. Но вы, похоже, слишком хорошо понимаете, куда я уже смотрю.

Он отвернулся первым.

На долю секунды.

А потом снова стал тем самым — сдержанным, темным, почти непроницаемым.

— Отдыхай, — сказал он.

— Нет.

— Мирен.

— Нет. Не пока вы не скажете мне правду.

Он сделал шаг к двери.

Остановился.

Не оборачиваясь, произнес:

— Правда в том, что, если хочешь выжить, тебе придется научиться молчать.

После этого ушел.

Дверь закрылась мягко, почти бесшумно.

А я осталась сидеть на кровати в чужом теле, в комнате, пахнущей травами, воском и приторной ложью, и понимала: это не болезнь пытается меня добить.

Люди.

И мой собственный муж смотрел на меня так, будто моя смерть действительно была удобнее моей жизни.

Но, к его несчастью, я уже проснулась.

Глава 3

Мне велели лежать тихо, пока в соседней комнате делили мое будущее

После его слов о том, что если я хочу выжить, мне придется научиться молчать, дверь закрылась так мягко, будто ничего страшного в этой комнате не произошло.

Но именно это и было самым страшным.

Не крик.

Не угроза.

Не грубость.

А эта почти спокойная, взрослая убежденность мужчины, который говорит жене о молчании как о форме выживания. Значит, здесь уже давно привыкли, что правду не ищут. Ее пережидают. Как лихорадку. Как нервный срыв. Как неудобное состояние женщины, которое нужно просто уложить обратно в подушки, лекарства и тишину.

Я сидела на кровати и не двигалась.

Не потому, что смирилась.

Потому, что тело вдруг напомнило о себе сразу всем: тяжестью в груди, слабостью в ногах, тупой болью в затылке и странной дрожью под кожей, как будто каждая мышца принадлежала не мне и все еще жила в другом ритме. Да, я могла говорить. Могла думать. Могла злиться. Но эта женщина, в чьем теле я очнулась, действительно была долго и жестоко истощена. И если я сейчас буду рваться, не разбирая сил, проиграю не людям вокруг.

Собственному новому телу.

Это было унизительно. Но полезно понимать.

Я медленно откинулась на подушки и осмотрелась уже не как испуганная чужачка, а как человек, оказавшийся в ловушке и потому обязаный видеть каждую мелочь.

Окно — одно, высокое, узкое, со свинцовыми переплетами. Если подойти, в него, вероятно, видно часть двора, но с кровати только серое небо и край черной башни. Дверь — тяжелая, дубовая, с внутренним засовом, сейчас отодвинутым. Камин — настоящий, но огонь слабый, будто комнату держали не в уюте, а ровно на таком тепле, чтобы тело не умерло слишком быстро. Столик с лекарствами стоял слишком