Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

близко к кровати. Значит, эти пузырьки и чашки были частью режима, а не редкой помощью. Ширма, кресло, сундук, кувшин с водой, таз на подставке, маленькая икона в серебряной рамке — все это складывалось в картину не комнаты жены, а комнаты затяжного ожидания.

Здесь не жили.

Здесь дожидались конца.

Я снова посмотрела на чашку с темным следом на дне. Меня тянуло к ней все сильнее. Не мистикой. Подозрением. Но именно сейчас, когда ладони еще дрожали после разговора с мужем, встать и дойти до столика значило признать, что он прав хотя бы в одном: тело не на моей стороне.

Я ненавидела это чувство.

И тут же услышала шаги.

Не в моей комнате. За стеной.

Потом — приглушенные голоса.

Я замерла.

Сначала подумала, что показалось. Но нет. Голоса были настоящими. Один мужской, низкий и недовольный. Второй — женский, холодный, ровный, с той самой сухой четкостью, которую я уже узнала в Эвелин. Значит, они не ушли далеко. И, что еще важнее, не считали нужным расходиться сразу после моего пробуждения.

Я соскользнула с кровати прежде, чем тело успело возмутиться.

Пол был ледяной.

Ноги подкосились почти сразу, но я вцепилась в спинку кровати и заставила себя выпрямиться. Мир на секунду почернел по краям, однако я сжала зубы и двинулась к стене, за которой слышались голоса.

Точнее — к узкой двери у камина, которую раньше не заметила в полумраке.

Она была не в другую комнату, а в маленькую гардеробную или проход для слуг — тесное пространство с полками, вешалками и еще одной, почти скрытой дверью дальше. И именно из-за нее шли голоса яснее.

Я подошла вплотную.

Сердце колотилось так громко, что казалось, меня сейчас услышат раньше, чем я успею разобрать хоть одно слово.

— Это ненормально, — говорил мужской голос. Лекарь. Я узнала его сиплую осторожность. — После такого истощения она не должна была прийти в себя так резко.

— Она и не пришла бы, если бы вы лучше следили за дозировкой, — ответила Эвелин.

Меня будто окатило холодной водой.

Дозировкой.

Не лечением. Не состоянием. Дозировкой.

Я замерла еще сильнее.

— Я делал все по вашему распоряжению, миледи, — нервно сказал лекарь. — Больше нельзя было, иначе это стало бы слишком заметно.

Слишком заметно.

Мир качнулся.

Но я уже вцепилась пальцами в дверной косяк так, что ногти, кажется, впились в дерево. Нет. Нет. Я должна была услышать это до конца.

— Замолчи, — отрезала Эвелин. — Сейчас главное не это.

— А что? — резко спросил он. — Что она очнулась и смотрит на всех так, будто видит насквозь? Что она не помнит вас? Что не помнит милорда? Это может быть даже хуже.

— Для кого хуже? — спросила Эвелин.

Пауза.

Тяжелая. Короткая.

Потом лекарь очень тихо:

— Для всех, кому было выгодно, чтобы все уже закончилось.

Я закрыла глаза на секунду.

Лишь на одну.

Потому что иначе просто не выдержала бы.

Вот она. Правда. Не полная, но уже живая, горячая, острая. Меня не лечили. Меня вели. Осторожно, расчетливо, через “дозировку”, “истощение”, “покой” и все эти гладкие слова, под которыми прятали не болезнь, а чью-то волю довести до конца.

И теперь они боялись не только моего выздоровления.

Моей непредсказуемости.

— Она не в себе, — сказал лекарь. — Это можно использовать.

Я почувствовала, как по спине прошел лед.

— Нет, — ответила Эвелин. — Слишком рано. Пока она слаба, это будет выглядеть грубо.

— Но если она начнет говорить…

— Именно поэтому ей надо лежать тихо.

Я почти увидела, как она произнесла это. С тем же ледяным спокойствием, с каким говорила со мной. Так вот откуда эта их нежность. Не от сострадания. От стратегии. Женщину, которую хотят убрать красиво, нельзя давить слишком явно. Ее надо уложить. Сделать хрупкой. Нервной. Туманной. Такой, чтобы любое ее слово заранее казалось следствием слабости.

— А милорд? — спросил лекарь.

Снова тишина.

А потом:

— Милорд сделает то, что должен.

Я вжалась в стену.

Очень медленно.

Потому что именно этой фразы и боялась больше всего. Одно дело — ощущать, что мужу моя жизнь неудобна. Другое — услышать почти прямое подтверждение: он не просто холодный человек с тяжелым прошлым. Он часть решения.

— Если она не помнит, может, все еще можно… — начал лекарь.

— Можно, — отрезала Эвелин. — Но теперь уже без ошибок.

Шаги.

Я отпрянула от двери так резко, что все внутри взорвалось болью. Перед глазами потемнело, ноги подломились, и я чудом успела ухватиться за вешалку. В следующий момент дверь из гардеробной в мою спальню распахнулась, и на пороге возникла та самая молодая служанка.

Она увидела меня не в постели и побелела.

— Госпожа!

Я не успела ни ответить, ни сделать вид, что все в порядке.

Силы кончились слишком резко. Комната качнулась. Мир поехал в сторону. И если бы служанка не метнулась вперед, я бы рухнула прямо на каменный пол.

— Я… в порядке, — выдохнула я, хотя это было уже ложью.

Она пыталась удержать меня за плечи, дрожа всем телом.

— Вам нельзя вставать! Боже, если леди Эвелин увидит…

— Вот именно, — сказала я сквозь боль. — Нельзя, чтобы увидела.

Она замерла.

Я подняла на нее глаза.

И впервые за все время увидела в ней не просто испуганную служанку. Человека, который давно живет внутри этого дома, слишком много знает и слишком давно привык выживать молчанием.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Нисса, госпожа.

— Нисса, — повторила я. — Ты знаешь, что они меня не лечили.

Она побледнела так сильно, что я испугалась, не потеряет ли сознание она первой.

— Госпожа, я…

— Не ври.

Может быть, это прозвучало слишком жестко. Но времени на мягкость у меня не было. Я только что подслушала достаточно, чтобы понять: прежняя Мирен умирала не от природы. А я теперь оказалась в ее теле среди людей, которые слишком хорошо умели делать смерть похожей на естественный исход.

Нисса затрясла головой.

— Я не могу…

— Можешь. Или я сейчас закричу так, что сюда прибегут все. И тогда пусть Эвелин сама объясняет, почему нашла меня не в постели, а у двери, где я слушала про дозировки.

Она задохнулась.

На секунду я даже увидела в ее глазах почти животный ужас.

Хорошо. Значит, слово попало. Значит, ей есть чего бояться.

— Госпожа, — прошептала она, — пожалуйста… они услышат…

— Тогда говори быстро.

Она судорожно сглотнула.

Голос стал почти неслышным.

— Вас… давно лечили от нервов.

— Это я уже поняла.

— Нет, госпожа. Не просто так. Вам говорили, что вы стали слишком впечатлительной, что после смерти ребенка вы… — она запнулась и