Сладкое создание - С. И. Вендел

Почти пятидесятилетняя женщина, она уже не была ребенком даже по меркам фэйри. В ней еще сохранилась юная живость, и ее жизнь обещала быть куда ближе по продолжительности к фэйри, чем к человеческой.

Ее загорелые щеки покрылись румянцем, пока она внимательно изучала его. Никто из них не двигался, если не считать легкий соленый ветерок, игравший ее длинными черными волнами. Четыре крыла у нее за спиной нервно вздрагивали, их перепонки переливаются пурпурными и розовыми оттенками на солнце. Все женщины-фэйри имели крылья, но как полукровка, Равенна никогда не могла летать — ее крылья были слишком малы.

Все в ней было темных, меланхоличных тонов — так похоже на отца. Ее контроль над магией уступал чистокровным фэйри, но она все же могла управлять ею. Единственное, что она унаследовала от Эйн, — это человеческую, здоровую красную кровь.

Откуда у нее дар предвидения — никто не знал. Возможно, от самих Близнецов.

Слезы блестели на ее ресницах, но лицо оставалось твердым, будто она готова была отказаться от того, ради чего он пришел.

— Прошли уже недели… — ее голос сорвался.

— Я не мог прийти раньше.

Пройдя мимо нее в дом, Алларион быстро нашел собранные ею припасы.

Равенна последовала за ним по пятам:

— Что случилось?

Слова обжигали горло Аллариона:

— Твой отец был прав.

— Где они? — потребовала Равенна. — Алларион, где мои родители?

Он замер на мгновение, взглянув на нее, не в силах скрыть свою скорбь:

— Они с тобой, ворона. Всегда.

Ее розовые губы приоткрылись от шока, и она застыла посреди горницы, уставившись на него. В тот момент она выглядела такой разбитой, такой юной, такой одинокой. Пусть по законам фэйри она уже не была ребенком, Алларион видел лишь девочку, за взрослением которой наблюдал годами.

Любовь, которую ее родители питали к ней, проступала во всем — в ее чертах, в каждом уголке этого дома, в каждом их поступке.

Алларион подозревал, что это приносило ей такой же холодное утешение, как и ему.

Лицо Равенны исказилось, и из ее груди вырвалось рыдание, от которого сжались его внутренности. Он протянул руку, и она вцепилась в нее, сжимая обеими ладонями. Алларион притянул ее к себе, укрыв своим более крупным телом.

Собрав ее немногочисленные вещи, он вывел ее наружу, где ждал Белларанд.

Никто из них не оглянулся на дом, когда они сели верхом и ускакали. Жизнь, что текла здесь, закончилась. Воспоминания, хранимые этими стенами, были теплыми и дорогими — и оттого еще более болезненными.

Равенна прижалась лицом к его спине, ее слезы пропитывали плащ, пока они удалялись от дома, построенного Максимом.



Семь дней потребовалось, чтобы достичь последней части плана Максима. Его последнего дара ребенку.

Они оставили земли фэйри позади, растворившись в лесу, который формально принадлежал человеческому королевству Эйреана, но фактически считался орочьей территорией. Фэйри могли ощущать всю магию мира, но сами заточили себя в своих землях — словно в скорлупу, что не пускала других внутрь, а их наружу. Они не были слепы к внешнему миру, но видели его сквозь туман, подобный мутным глазам Амаранты.

Удаление от родины начало грызть Аллариона — связи с родной землей ослабевали, но он ожидал этого. Ему предстояло разорвать их полностью, но сначала нужно было обеспечить безопасность Равенны.

Среди рощи деревьев, у прозрачного ручья, обрамленного ягодными кустами, стояло убежище, приготовленное Максимом. Встроенное в пологий холм, оно было обшито бревнами с моховой прослойкой. Размером со спальню, оно имело дверь и окно для свежего воздуха. Рядом, в углублении холма, хранились десятки корзин и амфор с припасами на будущее.

Равенна соскользнула со спины Белларанда, осматривая убежище воспаленными потухшими глазами.

Алларион встал рядом:

— Пока должно быть так, ворона. Я еще не могу защитить тебя.

Она тяжело вздохнула, дрожа. Обхватив себя тонкими руками, прошептала:

— Это лучше, чем тосковать по ним.

Алларион наблюдал, как Равенна изучает убежище, проводя пальцами по корзинам и глиняной посуде — несомненно, сделанным руками ее родителей. Она коснулась покрытой мхом крыши и дубовой двери с ромбовидной прорезью наверху.

Рядом у Белларанда дернулись длинные уши, и единорог повернул голову к лесу.

— Они здесь.

Алларион посмотрел направо и увидел, как из деревьев выходят более десятка единорогов.

Их окраска варьировалась от вороной до серой в яблоках, большинство были кобылами. Слишком свирепые для верховой езды, именно они вели табуны вдоль западного побережья. В этом они походили на фэйри, чье общество тоже возглавляли женщины. Самцы обоих видов заключали союзы, чтобы защитить свои народы.

Их дикая энергия наполнила рощу, но Алларион не ощущал злобы — лишь глубинную, непреходящую печаль.

Один единорог выступил вперед. Оберон — жуткий скакун Максима.

Серый жеребец коснулся рогом рога Белларанда, затем повернулся к Равенне, низко склонив голову. Та обняла его, уткнувшись лицом в его шею.

Их общее горе было слишком тяжелым, и Алларион отвел взгляд.

Именно мать Оберона привела свое стадо, чтобы охранять Равенну во время сна. Даже орки не были настолько глупы, чтобы связываться с таким табуном. Под их защитой Равенна погрузится в глубокий сон — нечто среднее между долгим и каменным сном. Подобно зимней спячке, это притупит и скроет ее силы, пока Алларион не сможет вернуться за ней.

Разрыв с землями фэйри потребует времени и сил, лишит его мощи и сделает уязвимым, а значит, он не сможет полностью защитить Равенну от возможных опасностей. Максим решил, что дочь погрузится в сон, пока Алларион будет восстанавливаться и искать место для новой жизни. Он исследует человеческие королевства, найдет подходящее убежище, насытит его своей магией — чистой от скверны Амаранты — и лишь тогда вернется за Равенной.

Все это казалось логичным, когда Максим объяснял план.

Но знать, что нужно делать, знать, что так хотел Максим, — не облегчало боли при виде скорби его дочери и скакуна.

С последним торжественным ржанием Оберон ударил копытом о землю, оставляя метку и обозначая территорию своего стада. Отныне это место и все в нем находилось под их защитой.

Равенна долго молча смотрела на табун среди деревьев, и Алларион не торопил ее.

Он безмолвно наблюдал, как она обустраивает убежище по своему вкусу. Укладывает подушки и одеяла, перебирает корзину, пока не находит одно особенное. Алларион сразу узнал ее детское одеяльце — теперь выцветшее, с обтрепавшимися вышитыми цветами по краю.

Прижав его к груди, Равенна устроилась