Барышня из забытой оранжереи - Лилия Орланд

Я заползла внутрь. Там было много сухой хвои. Я зарылась в неё, чтобы не замёрзнуть, и уснула.

Когда проснулась, уже рассвело. Я выбралась из своего убежища. Вокруг был лес, настоящая чащоба, без прогалин и тропинок. Я испугалась и побежала вперёд. Просто вперёд, без какого-либо направления.

А когда рухнула в изнеможении, пытаясь отдышаться, услышала вдалеке лошадиное ржание. Я знала, что в городе не может быть лошадей. Что это какая-то ферма, конный завод или ипподром. И ещё, что я забрела очень далеко, потому что никогда не слышала ни о чём таком поблизости.

Но рядом с лошадьми всегда были и люди, поэтому я двинулась на звук. Шла до самых сумерек, которые наступили рано из-за дождя.

Я промокла и выбилась из сил. А ещё потеряла направление. И хотела уже сдаться. Всё это было похоже на жуткий кошмар, из которого не видно выхода. Казалось, если лягу и усну, то смогу проснуться у себя дома, в своей кровати, чтобы потом радоваться, что это был лишь сон.

Я остановилась у дерева. Не хотелось ложиться на мокрую землю, хотя в принципе уже не было разницы. Моя одежда насквозь пропиталась водой. Однако я огляделась, надеясь найти что-то вроде той ели.

И вдруг увидела огоньки. Они были маленькие, жёлтые, каждые несколько минут загорался ещё один. Я пошла на свет. Мне потребовалось два или три часа, чтобы добраться. Огоньки оказались фонарями. Причём не обычными, которые вспыхивают одновременно по всей линии. Эти по одному зажигал человек.

Он был странно одет и нёс на плече лестницу. Подходил к фонарному столбу, закидывал на перекладину крючья и лез вверх. Открыв створку шестигранного фонаря, поджигал его тлеющим фитилём, спускался и шёл дальше.

Меня так поразила эта сюрреалистическая картина, похожая на сцену из исторического фильма, что я даже не попыталась догнать фонарщика. Вместо этого я пошла в город.

Он тоже не был похож на современный. Улицы мощены брусчаткой, тротуаров нет. Дома максимум в три этажа и расположены так близко, что смотрят в окна друг другу.

Людей из-за дождя было мало. А те, что мне встречались, спешили скорее уйти с улицы, чтобы укрыться в тепле от непогоды. Из-за растерянности я пропустила двоих прохожих, прежде чем сообразила подойти.

– Простите, мне нужна помощь. Я заблудилась. Как называется этот город?

Мужчина в старинной одежде шарахнулся от меня как от прокажённой. Быстро уходя прочь, он оглядывался до самого угла дома, за которым и скрылся. Второй замахнулся тростью и, не поскользнись я на мокрой брусчатке, ударил бы меня. Я убежала, не оглядываясь, а он кричал мне вслед проклятья.

После этого я стала присматриваться к людям и обходить тех, кто опирался на трость.

К счастью, одна милая пара выслушала меня и объяснила, как найти гостиницу. Я воодушевилась. Гостиница – это тепло и еда. В кармане джинсов у меня лежала кредитка. И я была готова потратить все деньги на ней, лишь бы принять душ и лечь в сухую мягкую постель.

Вместо четырёх кварталов, которые обещали мне приятные люди, я прошла все шесть. Потом восемь, а затем оказалась на окраине города. Здесь дома стояли дальше друг от друга, их окружали хозяйственные постройки, палисадники и высокие ограды.

Больше прохожих мне не попадалось. Спросить, где гостиница, было некого. К тому же дождь припустил с новой силой. Я окончательно промокла и решила проситься на ночлег. Блуждать по незнакомому городу в такую погоду было бессмысленно. Я могла никогда не найти ту гостиницу. Может, её и не было вовсе. Может, та пара просто посмеялась надо мной.

К тому же у меня начало першить в горле, по телу расходилась вязкая слабость, нарастая, казалось, с каждым шагом. Почти сутки блуждания под дождём и ночёвка в мокрой одежде не прошли даром. Я заболела.

Думаю, у меня есть пара часов, прежде чем болезнь свалит меня окончательно…

Госпожа Берри слушала внимательно, не перебивая. Лишь когда я замолчала, она произнесла с грустной усмешкой:

– Последние десять лет госпожа Ландо открывает свою гостиницу лишь в дни ярмарок. В другое время почти туда не заходит.

– Почему? – удивилась я. – Разве в гостинице не должен находиться человек, чтобы заселить постояльцев?

– К нам перестали приезжать, с тех пор как закрылись оранжереи. Наш городок стал не интересен туристам. И мы, жители Апельсиновой долины, оказались предоставлены сами себе.

– Апельсиновой долины? – я удивилась ещё больше. – Город правда так называется? Мне казалось, что для вызревания апельсинов нужен более тёплый климат.

Госпожа Берри вздохнула.

– Это долгая история. И невесёлая. Я обязательно расскажу её, но не сейчас, если ты не возражаешь.

Я не возражала. Послушать истории одинокой старушки – это, конечно, очень интересно. Однако гораздо больше меня интересовало, как вернуться домой.

– Здесь ходят автобусы? Или поезда? Может, есть аэропорт? В кармане джинсов у меня лежала кредитка. Если вы вернёте мою одежду, я смогу купить билет.

Однако госпожа Берри смотрела на меня так, словно я сыпала терминами из квантовой физики. Вроде всё очень интересно, но ничего не понятно.

А затем она протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Сжала мои пальцы, легко так, осторожно, сочувствующе. Я подняла на неё взгляд и поняла, что не ошиблась. В этом пожатии было сострадание и поддержка. Так делают, когда собираются сообщить о смерти близкого человека. Или ещё о чем-то столь же ужасном. Например, что я никогда не смогу вернуться домой.

Я почувствовала, как холодок бежит вдоль позвоночника, распуская по плечам волны озноба.

– Вы ведь знаете, что со мной случилось, да? – я смотрела на неё, ловя каждый оттенок эмоций на старческом лице и пытаясь отыскать для себя надежду.

Госпожа Берри вздохнула. Однако ответила не сразу. И с каждым мгновением тишины надежда таяла, сменяясь мраком отчаяния.

Наконец она заговорила.

– Я знала одного человека, с которым случилось похожее…

– И где он? Он сумел вернуться домой? – обрадовалась я, чувствуя, что надежда вновь воспрянула.

– Не перебивай меня, детонька, тогда я всё расскажу. Хоть и не хотела торопиться, – попросила госпожа Берри.

Я смущённо кивнула.

– Простите меня, я готова слушать.

– Это случилось почти пятьдесят лет назад и тоже ранней весной. К нам в дверь постучались, – начала