Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

выходит меня поприветствовать. Она подпрыгивает вперёд, не сбиваясь с ритма. Я смотрю, как она взмахивает своими крошечными чёрными крылышками и делает свой выбор. Подобно солдату, отступающему после дня в карауле. Она решает оставить меня одного в моей выбеленной комнате. Единственном месте во всём этом заведении, где я могу остаться наедине со своими мыслями, без того чтобы меня кто-то тревожил. Сомневаюсь, что она вернётся. В конце концов, у меня не осталось хлеба, чтобы её кормить. Вчера во время ужина хлеб не подавали. Может быть, подадут сегодня, и тогда, возможно, завтра я увижу её снова. Может быть, завтра она вернётся проверить, не нашлось ли у меня ещё еды.

И вот наступило завтра и пролетело. Вообще-то, прошло три дня, что удивляет меня, ибо дни в этом месте приходят и уходят мучительно медленно.

Я вижу её каждое утро сразу после рассвета. Она появляется у моего окна. Её лапки цепляются за перекладины. Часто она слишком напугана, чтобы залететь внутрь. Я кормлю её крошками, которые припрятал от вчерашнего ужина, точно так же, как и всегда. Другие пациенты — да хуй с ним, я буду называть вещи своими именами, — заключённые, всегда смотрят на меня странно, когда я собираю крошки и заворачиваю их в салфетку, чтобы унести в свою комнату.

Я хмуро смотрю на них. Пошли они. Им не нужно знать все тонкости и детали моих дел. Это был мой ужин, и я делал с ним что хотел. У меня есть маленький друг. Я наблюдаю за ней каждый день, и со временем её уверенность растёт. Она смотрит на меня и впрыгивает в комнату, усаживаясь на подоконник. Я заманиваю её ближе. Она решается и устраивается на тумбочке у моей кровати, склёвывая крошки, которые я уже приготовил для неё. Она слушает, как я говорю.

— Я лишь притворяюсь, чтобы выбраться отсюда, — признаюсь я.

Её грудка поднимается и опускается, а её бусинки-глазки смотрят на меня. Клюв наклоняется, намекая на ещё крошек. Я насыпаю немного из пальцев и смотрю, как они сыплются на стол, словно крошечный слой рая. Хлеб в этом месте всегда свежий. По крайней мере, это единственное, что меня здесь, по правде, устраивает. Я бывал и в таких местах, где хлеб был чёрствый, а еда — дерьмо.

Москва временами могла быть пиздец какой дырой. Психушки не содержатся. Они для лузеров общества. Для отбросов. Для тех, кто настолько ёбнутый, что редко когда снова видят белый свет. Но не я. Я выберусь из этого места.

Они думают, раз у нас психические расстройства, значит, и вкусовые рецепторы у нас тоже не существуют. У нас у всех могут быть свои тараканы, но мы всё ещё можем оценить хорошую еду.

Я снова отвлёкся.

О чём это я?.. Птица. Мой маленький воробушек.

Да, мой маленький друг. Я назвал её Нэт, в честь Натали, конечно же. В честь моей чертовски прекрасной Натали. Крошечная птичка — это прекрасный воробей, прямо как моя девочка, так что это логично. Моя птичка составляет мне компанию, но я жажду снова увидеть моего настоящего Воробушка. Семь лет — это охуеть как долго. Семь лет, проведённых в психушках, переезжая из одной в другую.

Короткие ножки маленького воробья забавляют меня. То, как она скачет тут. В отличие от моей прекрасной Натали, этот воробушек — крепкий малыш. Как этот маленький толстый уёбок летает, я никогда не пойму.

Опять это время — скоро она должна быть здесь. Уже почти рассвет. Я накормлю её крошками и расскажу ещё секретов. Кажется, обычно проходит несколько мгновений после рассвета, прежде чем она появляется. Я считал минуты раньше, секунды... это никогда не точно. Ей нужны новые часы.

Ха!

Я сам себя развлекаю. Мои плоские шутки несмешные, но мне они уморительны. Скоротать время помогает умение угорать над любым случайным дерьмом.

Предаваться фантазиям.

Эти блёклые стены до пизды как надоели.

Сам ад показался бы весёлым для такого, как я, но только не это место. Оно, кажется, высасывает из человека всю жизнь. Любая крупица здравомыслия, что у кого-то была, давно испаряется после пары месяцев в этом месте.

Вот дерьмо, ты здесь, мой маленький друг.

— Как дела, красавица?

Почему ты так на меня смотришь?

— Вот твоя еда. Ешь. У тебя есть тридцать секунд.

Почему она не ест? Что за хуйня? Ты что, неблагодарная?

— Я сказал, ты что, неблагодарная?

Я смахиваю крошки со стола. Она меня взбесила. Уёбыш. Взмах крыльев — и она уже рвётся к щели в окну. Я преграждаю путь. Никакого побега.

Ты меня не покинешь. Я тебя напугал. Я знаю, что ты не вернёшься. Если я сейчас тебя отпущу, ты больше никогда не придёшь.

Так они и делают.

— Ты, блядь, не вернёшься! — кричу я.

Дерьмо, мне нужно быть потише. Мне нужно вести себя нормально. Изображать здравомыслие, иначе меня никогда не выпустят.

— Это твоя, блядь, вина. Маленькая ёбаная сучка, — я не могу с собой совладать.

Не могу это остановить.

Моя рука протягивается и вжимает птицу в стену.

— Дерьмо. Нет. Мой маленький друг. Что же я наделал? — я наклоняюсь и беру её на ладони.

— Прошу. Только не это. Нэт? — моё сердце бешено стучит.

Неужели я только что... убил своего единственного друга?

Я чувствую незнакомую эмоцию. Не уверен, что это. Я знаю грусть... но это ощущается как нечто большее... одиночество вернулось в моё сердце. Без моей маленькой спутницы я снова один в этом месте, и винить могу только себя. Моя ярость, она всё пиздец как портит.

Я ненавижу себя. Ненавижу эту часть себя, но именно благодаря этой части я выжил — и за это благодарен. Даже признателен. Блядь, я так разрываюсь. Тьма поглощает меня, но это единственная причина, по которой я всё ещё живу, всё ещё дышу. Единственная причина, по которой моё сердце всё ещё бьётся.

Стоп.

Её крошечные глазки смотрят на меня.

Моё дыхание становится прерывистым. Облегчение затопляет мою душу. Она жива.

Я притягиваю её ближе и осматриваю, пропуская её шелковистые перья сквозь пальцы, и понимаю, что я, нахуй, повредил её крыло. Я сломал его.

— Медсестра Коннистон, — зову я в коридор, по-прежнему держа моего воробушка на ладонях.

— Что случилось, Дмитрий? — она подбегает к моей двери.

Они всегда так делают, стоит кому-то из нас позвать. Обычно это потому, что псих может крикнуть, когда собирается