Мажор и толстушка. Зарифмуем любовь - Лера Золотая

— Ну, точно дурдом, — он крутит пальцем у виска, глядя на дорогу. — Только мне кажется, что ты влюбился.

— Замолкни, — зло бурчу я, боясь, что друг в этот раз окажется прав.

Вечером, лежа на диване и глядя в потолок, я понимаю: впервые за долгое время я думаю не о себе, не о тусовках, не о том, что скажут друзья. Я думаю о девушке с блокнотом, которая не боится говорить правду.

3

Ника

Я захожу в подъезд и мысленно благодарю судьбу за то, что Игорь не поперся провожать меня до квартиры. А то пришлось бы краснеть за облупившиеся стены, за деревянные рамы, которые скрипят даже от легкого сквозняка, будто жалуются на свою горькую участь. Да и запах тут соответствующий: сырость, краска, а из квартиры на первом этаже нестерпимо пахнет кошечками. Пахнет так сильно, что хочется зажать нос и бежать обратно на улицу.

Лифт, как всегда, не работает. Поднимаюсь на четвертый этаж, считая про себя ступеньки. Сто двадцать три. Этот подсчет я веду с тех самых пор, как научилась считать до ста, то есть еще с садиковских времен. Это мой маленький ритуал: пока считаю, могу отогнать мысли о том, что ждет меня за дверью. Раз — вдох, два — выдох, три — не думай о худшем, четыре…

Дверь открываю тихо, почти бесшумно, но это не прокатывает. В прихожей уже стоит отец в растянутой майке, с бутылкой пива в руке. Глаза мутные, лицо красное, на щеке след от подушки: видимо, дремал перед телевизором.

— О, — хрипло произносит он, разглядывая меня с ног до головы так, будто я какое-то непонятное насекомое. — Вернулась наша поэтесса. Небось опять со своими стишками носилась? Или с каким-нибудь очкариком за углом зажималась?

Молчу. Прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом. Но он резко хватает меня за локоть и больно сжимает пальцы.

— Я с тобой разговариваю, — шипит, и я буквально задыхаюсь от запаха перегара. — Ты что, оглохла? Или слишком важная стала, чтобы отцу не отвечать?

— Пап, я просто устала, — выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно я пройду?

— Устала она! — он громко хохочет, и звук этот отдается у меня в висках. — Отчего ты устала? Сидишь там, строчишь свои каракули, а надо бы спортом заняться. Глядишь, и парни бы на тебя смотрели. А то ходишь, как шкаф на ножках.

Внутри все сжимается. Эти слова бередят старые раны, которые только начали заживать. Я знаю их наизусть. Они врезались в память, как древние письмена на камне: «Слишком толстая», «никому такая не нужна», «в кого ты такая уродилась». В горле встает ком, и я чувствую, как к глазам подступают слезы. Но я не позволю им пролиться. Не здесь. Не перед ним.

— Пап, хватит, — все-таки голос начинает предательски дрожать, но я стараюсь говорить твердо. — Я не хочу это слушать.

— Что? — он резко дергает меня к себе, и я едва не теряю равновесие. — Ты еще мне указывать будешь? Да кто ты такая, чтобы со мной так разговаривать?

Из кухни выходит мама. Стоит в дверном проеме, вытирая руки о фартук. Лицо усталое, глаза опущены.

— Олег, — тихо говорит она, и голос ее звучит едва слышно. — Может, не надо? Она же устала… еще и промокла под дождем.

— А ты еще заступись! — отец оборачивается к ней, и его лицо искажается от злости. — Всегда ты ее покрываешь! Да она же ни на что не годится! Ни нормальной работы, ни парня нормального. Да и учится непонятно на кого. Только и умеет, что по кафешкам шляться да стишки свои писать!

— Я хотя бы что-то делаю, — срывается с моих губ, и слова вылетают сами собой. — А ты только пьешь и орешь!

— Что ты сказала? — отец замахивается, и я замираю, ожидая удара.

Но мама вдруг бросается вперед и встает между нами. Маленькая, хрупкая, но в этот момент она кажется мне огромной стеной. Она редко заступается за меня, и я могу по пальцам посчитать разы, когда это происходило. Но я помню каждое ее противостояние отцу, и для меня это ценно.

— Хватит! — ее голос звучит неожиданно твердо, громко, почти властно. — Хватит, Олег. Успокойся.

Он отступает, но взгляд остается злым и колючим.

— Убирайся в свою комнату, — бросает мне, сжимая и разжимая кулаки. — И чтоб до утра я тебя не видел.

Я почти бегу по коридору, захлопываю дверь и запираюсь на щеколду. Сажусь на кровать, прижимаю колени к груди, обнимаю себя руками, будто пытаясь согреться или защититься. Руки дрожат. В голове снова и снова звучат его слова: «шкаф на ножках», «никому не нужна». Они бьют, как удары, снова и снова.

Но вдруг всплывает другое. В голове крутится голос Игоря: «А ты смелая. Такого мне никто никогда не говорил».

Почему я вообще об этом думаю? Он же мажор, сын какого-то бизнесмена. Наверняка завтра уже забудет мое имя. Но почему-то его улыбка, его дурацкие шутки не выходят из головы. Вот с ним у меня получилось быть смелой, хотя если сказать честно, когда я с ним разговаривала, то у меня сердце в пятки уходило. Он же такой красивый… Ловлю себя на том, что сижу, и улыбаюсь как дурочка. Интересно, кто же он такой?

Достаю телефон, открываю соцсети и начинаю искать.

— Игорь, Игорь, Игорь, — бормочу я, водя пальцем по экрану. — Кто же ты такой, Игорь? Воу! Нашла!

Игорь Захаров. Фото с яхты, фото с друзьями, фото у какого-то пафосного ресторана. Подписи: «жизнь удалась», «все по плану», «лучший день». В друзьях сплошь такие же, как он: стильные, уверенные, богатые.

Прокручиваю ленту дальше. Вот он смеется, вот показывает какой-то трофей, вот стоит с бокалом шампанского. И вдруг… Я останавливаюсь на фото, где он стоит один и смотрит вдаль. В глазах что-то такое… будто он тоже не до конца счастлив. Но такого же просто не может быть. Скорее всего, постановочная фотка из какой-нибудь дорогущей фотосессии.

Отбрасываю телефон. Глупо. Я для него просто очередная игрушка. Пари, игра. Веселится парень от души. Только почему я все время думаю о нем? Мы из разных миров. Он — с яхтами и тусовками, я — с криками отца и усталой мамой на кухне.

Телефон вибрирует. На экране высвечивается неизвестный номер, и я сразу же сбрасываю звонок. Ну, не отвечаю я на неизвестные номера. Но телефон настойчиво начинает звонить снова,