Коллекционер - Стаси и Элен Твенти

Он намеренно наступил на ее больную мозоль.

Легкая тень раздражения промелькнула на ее лице.

— Ницше — это литература, а не философия. Набор красивых афоризмов.

— Возможно, — Алекс улыбнулся. — Но иногда красивый афоризм говорит больше, чем тысяча страниц научного текста.

Он не стал продолжать спор. Он просто кивнул ей, закрыл книгу и ушел, оставив ее в полном недоумении. Он забросил наживку.

Через два дня он «случайно» столкнулся с ней у главного входа в университет.

— Катерина? Здравствуйте. Мы спорили о Гегеле в библиотеке. Я Алекс.

Она узнала его.

— Здравствуйте.

— Как здорово, что я вас встретил. У меня дурацкая ситуация, — начал он с обезоруживающей улыбкой. — Есть два билета на выставку авангардистов, в «Красном Октябре». Собирался пойти с другом, а он меня подвел. Не хотите составить компанию? Обещаю, ни слова о немецком идеализме.

Она колебалась. Это было неожиданно. Но его предложение не звучало как банальный подкат.

— Я не очень разбираюсь в современном искусстве, — честно сказала она.

— Я тоже, — рассмеялся он. — Тем веселее будет. Посмотрим на мусор, который выдают за гениальность, и посмеемся.

Этот аргумент сработал.

Выставочный зал представлял собой огромное белое пространство. Экспонаты были один нелепее другого: гора строительного мусора в углу, перевернутый стул, приклеенный к потолку, холст, полностью залитый черной краской.

Алекс сначала играл роль ценителя. Он подходил к очередному «шедевру», задумчиво хмурился и произносил заранее заученную фразу.

— Какая смелая попытка передать экзистенциальный ужас через деконструкцию привычных форм, — сказал он, глядя на ржавую бочку.

Катя молча смотрела на него, и в ее умных глазах читался явный скепсис.

Проделав этот трюк еще пару раз, Алекс остановился посреди зала и картинно вздохнул.

— Знаете, Катерина… — сказал он, резко меняя тон с пафосного на заговорщический. — Все это полная чушь.

Она удивленно вскинула брови.

— В каком смысле?

— В прямом. Это обман. Пустышка, завернутая в красивые и непонятные слова для снобов. Настоящее искусство — это когда смотришь на статую Давида и видишь живые мышцы. Когда смотришь на портрет кисти Рембрандта и чувствуешь душу человека. Это мастерство. А то, что здесь… — он обвел зал рукой, — это просто мусор с претензией на гениальность.

Он замолчал, внимательно глядя на нее, ожидая реакции. Он поставил все на одну карту — на то, что ее консервативный, академический ум разделяет его точку зрения.

Катя смотрела на него несколько секунд, и ее строгие губы дрогнули в едва заметной улыбке. Впервые за все время их знакомства.

— Знаете, Алекс, — сказала она, и в ее голосе прозвучали теплые нотки. — А я начинаю думать, что вы не так безнадежны, как я сперва решила.

Глава 5

Соблазнение классической музыкой

Ее неожиданный комплимент был для Алекса сигналом к атаке. Он улыбнулся, но не нагло, а мягко и немного устало.

— Раз я реабилитирован, может, продолжим беседу о настоящем искусстве где-нибудь, где не давят на мозг белые стены? Выставка все равно закрывается.

— И куда вы предлагаете пойти? — в ее голосе все еще была нотка осторожности.

— Ко мне. У меня есть бутылка недорогого, но честного вина и пластинка Вивальди. Думаю, это будет достойной компенсацией за весь этот… — он снова обвел рукой зал, — перформанс.

Он ожидал отказа, но, к его удивлению, после недолгого раздумья Катя кивнула.

Его квартира была полной противоположностью пентхаусу Алисы. Небольшая, немного захламленная, но по-своему уютная. Главное место в комнате занимали книжные стеллажи, забитые до отказа. На полу стояли стопки книг, на подоконнике — тоже. У окна притаился старый телескоп. В углу, на специальной тумбе, стоял виниловый проигрыватель. Все это было тщательно продуманной декорацией, рассчитанной на зрителя вроде Кати.

— Ого, — выдохнула она, с неподдельным интересом разглядывая корешки книг. — Вы все это прочли?

— Пытался, — усмехнулся Алекс, открывая бутылку вина. — Большую часть жизни я чувствую себя дикарем, попавшим в сокровищницу. Хочется ко всему прикоснуться, все понять, а времени вечно не хватает.

Он поставил иглу на пластинку. Комнату наполнили чистые, гармоничные звуки «Времен года». Он разлил вино по простым бокалам и сел в кресло напротив нее. Он намеренно не садился рядом, создавая безопасное пространство.

Они говорили. Точнее, говорил в основном он. Алекс не лез в философские дебри, понимая, что здесь она его легко обыграет. Вместо этого он говорил о вещах абстрактных и безопасных. О звездах. О том, как странно осознавать, что свет от некоторых из них летел к нам тысячи лет, и самих звезд, возможно, уже нет. Говорил о поиске своего места в мире, который кажется все более шумным и поверхностным.

Он разыгрывал свой лучший спектакль — «непонятый гений с ранимой душой». Он не жаловался, а просто рассуждал с легкой грустью, создавая образ человека, который стоит особняком от суетливой толпы.

Катя слушала, затаив дыхание. Ее обычная интеллектуальная броня оказалась бесполезна. Он не пытался ее штурмовать; он говорил с ней на языке, который был понятен ее романтической книжной натуре. В его словах она находила отголоски собственных мыслей и чувств. Она смотрела на него, на его одухотворенное лицо в мягком свете торшера, и видела родственную душу.

В какой-то момент, когда музыка стала особенно пронзительной, Алекс подался вперед и накрыл ее руку, лежавшую на подлокотнике кресла, своей. Его прикосновение было легким и почти невесомым.

Катя вздрогнула, словно очнувшись от наваждения. Она не отдернула руку, но напряглась.

— Алекс… — тихо начала она.

— Прости, — тут же убрал руку он. — Я просто… мне давно не было так легко говорить с кем-то.

Он смотрел на нее так искренне, так открыто, что у нее защемило сердце. Ей отчаянно хотелось ему верить.

— Мне тоже, — честно призналась она, глядя ему прямо в глаза. — Вы очень интересный человек. Наверное, самый интересный из всех, кого я встречала. Но…

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Но я не такая. Я не могу вот так, в первый же вечер. Простите.

Глава 6

Стратегическое отступление

Ее слова повисли в наполненной музыкой тишине. «Простите». В них звучало искреннее сожаление, и это было для Алекса главным знаком — наживка сработала идеально.

Он не стал изображать разочарование или, хуже того, обиду. Вместо этого он сделал то, чего она ожидала меньше всего — тепло и понимающе улыбнулся. Он мягко сжал ее пальцы, словно говоря «я все понимаю», и только потом отпустил ее руку, полностью разрывая контакт.

— Именно