Инкуб на сессию - Аника Ледес

под свою же кровать. Тело не слушалось, отвечая прострелами в висках и тошнотворным вздыбливанием желудка. Мне нужно было что-то сделать. Какое-то базовое, человеческое действие, чтобы доказать себе, что я еще жива и не превратилась в высохший лишайник на полу.

— Вода, — хрипло прошептала я. — Потом кофе. Потом… может, тост. Или смерть.

С титаническим усилием я оторвалась от коврика-смайлика, который теперь смотрел на меня с немым укором, и поползла на кухню. Первым делом я открыла холодильник, надеясь на чудо. Чуда не случилось. Перед глазами предстали: полбанки соленых огурцов, бутылка кетчупа, забытый ломтик сыра в полиэтилене, похожий на кусок парафина, и яйцо. Одно-единственное яйцо, лежавшее в лотке, как последний выживший в апокалипсисе.

Я взяла яйцо. Оно было холодным и обнадеживающе твердым. Может, съесть его сырым? Как в фильмах про спортсменов. Но мысль о скользком, холодном желтке, сочащемся в горло, заставила меня содрогнуться. Я положила яйцо обратно и закрыла дверцу. Холодильник обиженно урчал в дуэте с моим желудком. Завтрак не задался.

Переключившись на автопилот, я направилась к кофемашине — подарку мамы на новоселье («Чтобы ты хоть немного походила на цивилизазованного человека, Лея») — и, проклиная все на свете, начала тыкать на кнопки. Аппарат заурчал, обещая скорое спасение. Пока он готовил эликсир жизни, я уперлась лбом в прохладную дверцу холодильника. На ней магнитиками был прилеплен список дел, на который я подсознательно не глядела с прошлого месяца. «Купить продукты», «постирать», «начать проект по свету (СРОЧНО)». Последний пункт был обведен красным и украшен нарисованным от руки черепом. Ирония судьбы теперь казалась особенно едкой.

Кофе был готов. Я сделала первый, обжигающий глоток. Горечь ударила в нёбо, но постепенно начала прогонять туман из головы. Я стояла, прислонившись к столешнице, в своей мятой пижаме с единорогами (переодеться перед падением на пол я все же соизволила), с волосами, напоминавшими гнездо крупной и неопрятной птицы, и чувствовала себя последним ошметком цивилизации. Нужно было найти хлеб. Я начала открывать шкафчики. В первом — чашки. Во втором — пачка гречки, купленная в прошлом году в порыве здорового образа жизни. В третьем… хлеба не было. Крошки были. Хлеба — нет.

Я вздохнула и прислонилась к стене. Мир был жесток и безхлебен.

Именно в этот момент, когда я, наконец, начала приходить в подобие сознания и осознала весь ужас своего пищевого положения, в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым. И очень четким. Не так, как стучат курьеры или соседи — те обычно долбят кулаком, не стесняясь. Этот стук был… почти вежливым. И от того еще более подозрительным.

Я замерла с кружкой у рта. Кто, черт возьми, в одиннадцать утра в субботу? Софи? Нет, Софи обычно врывалась, предварительно отправив двадцать сообщений. Мама? О, нет, только не это. У меня сжалось все внутри. Мама звонила вчера вечером, я не взяла трубку. Она могла нагрянуть с инспекцией. Мысль о том, что она увидит меня в таком виде, среди этого хаоса, с похмельем, написанным на лице крупными буквами, заставила сердце бешено заколотиться.

Стук повторился. Три аккуратных удара.

— Лея Матье? — донесся из-за двери голос. Мужской. Незнакомый. Низкий, но без грубости. И с какой-то странной, почти театральной интонацией.

Не мама. Слава всем богам. Но кто тогда? Адреналин, вспрыснутый в кровь, на секунду перебил похмелье. Кто это? Тот псих, который в прошлом месяце оставлял мне записки? В записках было написано «Вы прекрасны» и нарисованы сердечки. Я тогда списала на одинокого пенсионера с этажа выше. А что, если ошиблась?

Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Я осторожно, стараясь не скрипеть полом, подкралась к двери и прильнула к глазку.

В искажающей линзе глазка я увидела мужчину. Молодого. Очень… аккуратного. Он был одет в темно-серое пальто идеального покроя, под ним — светлая рубашка и темные брюки. Волосы черные, средней длины и безупречно подстрижены. В руках он держал кожаную папку-портфель. Он выглядел как… как банковский клерк высшего звена. Или агент по продаже очень дорогих часов. Или… маньяк-педант, который перед убийством приводит себя в безупречный вид.

— Лея Матье? — повторил он, слегка наклонившись к двери, и в его голосе послышалась неуверенность.

Я молчала, затаив дыхание, пальцы судорожно сжимали ручку кружки. Может, он ошибся дверью? Может, это к соседям, к той строгой старушке, которая выращивала кактусы и подозревала всех в шпионаже? Может, в нашем подъезде есть другая Лея Матье? Я молилась, чтобы он ошибся. Но он не уходил. Он выпрямился, сделал едва заметное движение плечами, как будто расправляя невидимые крылья, и его лицо приняло выражение томной, загадочной уверенности. Это было так неестественно, так похоже на плохого актера в мыльной опере, что у меня ёкнуло внутри. Не страх уже, а скорее недоумение. Что за черт?

И тут он начал. Голос его стал на полтона ниже, бархатистым, нарочито медленным.

— Я чувствовал… твой зов. Твоё отчаяние, витающее в ночном воздухе, как аромат редкого, увядающего цветка. Оно привело меня к тебе.

Я отшатнулась от глазка, чуть не расплескав кофе. Что, простите? Мой мозг, и так едва функционирующий, попытался обработать эту информацию. «Зов»? «Увядающий цветок»? Это что, подкат времён Шекспира? Или я все еще сплю на полу и мне это снится? Или… или я окончательно спятила? Похмелье, стресс от отчисления — могло же сдвинуть крышу? Я снова прильнула к глазку, уже с долей болезненного любопытства.

Он стоял там, в своей безупречной одежде, с папкой, и пытался сделать «томный» взгляд. Получалось сомнительно. Будто он едва держался, чтоб не уснуть.

— Я пришел, чтобы предложить тебе… сделку, — продолжил он тем же вымученным шепотом. — Сделку, которая изменит твою судьбу. Ты получишь все, о чем мечтаешь. А мне… мне будет достаточно лишь капли твоего… внимания.

В голове что-то щелкнуло. Вчерашняя ночь. Переулок. Мои крики в пустоту о «сделке с дьяволом». О, Боже. Это Софи. Это чудовищный, бессердечный, гениальный розыгрыш Софи. Она где-то тут, прячется за углом, и записывает все на телефон. Она наняла какого-то актера из дешевого театрального кружка, чтобы он пришел и отыграл эту нелепую сцену. Я чуть не рассмеялась, но смех застрял в горле комом ярости. Как она могла? После всего? Использовать мою проблему для розыгрыша? Испытание моей психики на прочность?

Гнев — прекрасное средство от похмелья и страха. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, придавая мне сил. Я рванула цепочку, повернула ключ и резко, с силой, распахнула дверь.

Он стоял в полуметре от порога. Вживую он