Инкуб на сессию - Аника Ледес

выглядел еще более нелепо. Слишком идеально, слишком «с иголочки». И молод. Лет двадцати пяти, не больше. И на его лице, когда он увидел меня, мелькнула паника. Быстрая, как вспышка, но я ее уловила. Актер явно переигрывал или нервничал.

— Что это за цирк? — просипела я, держа кружку с кофе, как оружие. — Где Софи? Она тебе заплатила? Скажи ей, что шутка не удалась. Что она — последняя сволочь. И что можешь убираться к черту, пока я не вызвала полицию.

Его глаза, темные и странно блестящие, расширились. Он явно не ожидал такой реакции. Он замер, его губы на секунду потеряли томную изогнутость. Но потом, с видимым усилием, он снова напустил на себя маску уверенности. Он сделал шаг вперед, пытаясь сократить дистанцию.

— Я… я не знаю никакой Софи, — сказал он, и его голос снова попытался стать бархатным, но дал трещину. — Я пришел по зову твоего сердца. По-твоему… отчаянному желанию получить помощь.

Еще шаг. Слишком театральный. Он был уже слишком близко. Мой инстинкт самосохранения, приглушенный гневом, снова зашевелился. Незнакомец. Странный. Настойчивый. Я инстинктивно отпрянула назад, в прихожую.

— Твои глаза… — он заглянул мне в лицо, и его собственный взгляд застрял где-то на уровне моего носа, будто он не решался смотреть прямо. — Они… красные… — он запнулся, ища слово, явно сверяясь с каким-то внутренним списком. — …прекрасные? Как... как звёзды. — Он запнулся. — Которые падают. То есть, которые просто звезды. Ну, яркие.

Звезды? Падают? Что за…?

У меня сдали нервы. Это уже не было смешно. Это было жутко и раздражающе.

— Все, заканчивай, — резко сказала я и начала захлопывать дверь. — До свидания.

В тот момент, когда дверь уже начала движение, он, видимо, решив, что нельзя терять контакт, резко шагнул вперед и попытался подставить ногу, чтобы дверь не закрылась. Деревянный край с размаху пришелся по его дорогому кожаному ботинку.

Бам!

Раздался глухой, сочный удар. Он ахнул не от томности, а от настоящей боли и инстинктивно одернул ногу назад. В тот же миг он сделал резкое, паническое движение рукой, пытаясь удержать равновесие или, может, остановить дверь. Его пальцы пролетели мимо края двери и со всего размаху врезались в деревянный косяк.

Бам-с! — уже второй звук, более высокий.

Я от неожиданности вздрогнула сама, и горячий кофе из кружки выплеснулся мне на пижаму.

— Черт! — вырвалось у меня, пока я ощущала жгучий влажный след на груди.

Передо мной разворачивалась сюрреалистическая картина. Незнакомец стоял, поджав ушибленную ногу, и зажал другой рукой свою правую, которой только что впечатался в косяк. На его безупречном лице гримаса томности сменилась чистейшим, неподдельным страданием и полной растерянностью. Он напоминал изящную механическую куклу, у которой внезапно сломались все важные шестеренки.

— Ай! Ой! Человека подери! — вырвалось у него, и это были первые по-настоящему естественные, живые слова, которые я от него услышала. Не бархатный шепот, а высокий, сдавленный визг от боли и досады. С сомнительным выражением «Человека подери», но да ладно.

Мой гнев вдруг улетучился. Осталась только оторопь и какое-то нездоровое любопытство. Какой же он ужасный актер! Или… или он не актер? Может, он просто сумасшедший? Тихий, опрятный, но совершенно невменяемый парень в дорогом костюме, который бродит по утрам и говорит женщинам про цветы и что-то там про звезды? Мысль о том, что я захлопнула дверь перед психически нездоровым человеком, вызвала у меня легкую тошноту. Но и впускать его я не собиралась.

— Послушайте, — начала я, уже почти жалея этого неудачливого странного типа. Голос у меня дрожал. — Просто… просто уходите, хорошо? Пожалуйста. У меня проблемы. Я не… я не в состоянии.

Но он, кажется, не слышал. Его напускная уверенность, и так висевшая на волоске, окончательно рухнула под грузом боли в ноге, в руке, смущения и, как мне теперь казалось, настоящего страха — не передо мной, а перед чем-то большим.

В этот момент что-то случилось. Прямо у него за спиной. Воздух как будто задрожал, заколебался, как воздух над раскаленным асфальтом. И на уровне его поясницы, прямо над линией идеально сидящих брюк, на секунду материализовалось… нечто. Длинное, тонкое, гибкое, заостренное на кончике. Оно было темно-серого, почти черного цвета, с едва заметным переливом, как у мокрого гранита. Оно дернулось, судорожно поджалось к его ноге, прижалось к ней, будто пытаясь спрятаться, и тут же исчезло, растаяло, как мираж.

Я моргнула. Раз. Два. Похмельные галлюцинации. Это точно они. От ликера «слезы ангела» не только голова болит, но и хвосты всякие мерещатся. Или у меня, помимо всего прочего, началась белая горячка? Я протерла глаза тыльной стороной свободной руки, чувствуя, как страх возвращается, но теперь это был другой страх — страх за собственное здоровье.

Передо мной стоял уже совсем другой человек. Вернее, тот же самый, но с него как будто стерли всю глупую театральность и напускную взрослость. Он был бледен, его темные глаза смотрели на меня с таким неподдельным, детским ужасом и мольбой, что мне стало не по себе. Он нервно облизнул губы.

— Подождите! — выпалил он, и его голос теперь был просто молодой, испуганный и очень-очень неуверенный. — Пожалуйста, не закрывайте! Я… я не умею это делать! Совсем!

Он попытался жестом что-то объяснить, и из его рук выскользнула кожаная папка. Она упала на пол у моего порога с глухим шлепком, и из нее высыпалась стопка бумаг, исписанных мелким, бисерным почерком и украшенных какими-то странными, витиеватыми печатями. Некоторые листы были формата А4, другие — похожи на бланки.

— О нет! — простонал он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, почти паническая досада, что она перебила мой собственный страх. Он, забыв про боль в ноге и руке, бросился на колени, начав судорожно собирать бумаги. Его движения были лихорадочными, он ронял их снова, пытался сложить в правильном порядке, бормоча что-то себе под нос. И тогда, в момент этого полного, абсолютного срыва, когда он наклонился, отвернувшись от меня, «это» появилось снова.

Хвост. Это был точно хвост. Такой же, как мелькнувший миг назад. Он вырос у него от копчика, длинный, изящный, сужающийся к кончику, и сейчас он был поджат между ног, дрожал, как осиновый лист, и обвивался вокруг его собственной икры, будто пытаясь спрятаться или найти опору. Он был абсолютно материален. Я видела каждую чешуйку, каждый мускул под гладкой, переливающейся кожей. Это не было галлюцинацией. Никакое похмелье не могло создать такую детализацию. И никакой актер-розыгрышник не смог бы встроить такой реалистичный аниматроник, да еще и управлять им с таким выразительным дрожанием.