Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

внутренности каменного зверя. Свод не выдержал тяжести лет, рухнул вниз, проломив заодно и крышу. Теперь в этой дыре, как в глазу циклопа, плавало серое небо, и оттуда, с монотонным «кап-кап», сочилась вода.

По углам, где когда-то стояли столы и лавки, теперь рос мох. Ядовито-зеленый, неестественно яркий на фоне всеобщего тлена. Пахло так, будто здесь похоронили саму надежду на горячий ужин — сыростью, мышами и вечностью.

— Давно? — Голос Алисы сел до шепота.

— Два года. Третий пошел. — Михай говорил буднично, словно перечислял цены на рынке. — Крыша сдалась первой, протекла. А за ней и печь не выдержала. — Он хрустнул шеей, оглядывая разгром. — Варить негде. Топить нечем. Еду готовим на кострах, зимой в избах.

Алиса молча опустила Леву на пол. Кот брезгливо отряхнул лапы, словно приземлился не в руины, а в лужу помоев. Но любопытство взяло верх — он деловито затрусил вдоль стен, изучающе поводя усами и тыкаясь носом в камни. Инспектор хренов.

Она подошла к остову печи. Присела на корточки, тронула ближайший булыжник. Холодный. Мертвый. От пальцев не шло ни единого слабого отклика тепла. Она уже хотела встать, как взгляд зацепился за кладку.

Стоп.

Она присмотрелась. Камни были старые, грубые, но не рассыпались в труху. Лежали плотно, без пустот. Хорошие камни. Добротные. Рука сама скользнула по шву — кто-то когда-то сложил это на совесть.

Алиса подняла глаза на Михая, потом снова перевела взгляд на груду обломков.

Печь можно сложить заново.

Она вдруг отчетливо это поняла. Можно разобрать завал, очистить камни, выложить новый свод. Она представила, как встает здесь, по колено в мусоре, и укладывает ряд за рядом. Если знать как.

Если есть кому.

Она пока не знала, есть ли у нее это «как». И захочет ли она вообще мараться. Но мысль уже зацепилась когтями, как Лева за старую мешковину.

— Ладно, — сказала она вслух, скорее себе, чем Михаю. — Хрен с ним. Посмотрим.

— А где все? — спросила она, оборачиваясь. — Люди? Крестьяне?

— В поле, — Михай пожал плечами. — Клубни копают, пока не сгнили. До снега надо успеть. Урожай в этом году... — он махнул рукой. — Хуже некуда. Дожди залили. Половина в земле сгнила. До весны не дотянем.

Он говорил это так спокойно, будто обсуждал погоду. И Алиса вдруг поняла: он уже смирился. Люди здесь привыкли умирать. Голод, холод, болезни — это норма. А она, со своими ресторанными амбициями, со своим «мы что-нибудь придумаем», выглядит, наверное, как сумасшедшая.

— Покажите клубни, — сказала она. — Урожай, что там у вас? Хочу посмотреть.

Михай посмотрел на нее долгим взглядом. В этом взгляде читалось: «Ты дура или притворяешься?» Но вслух он ничего не сказал, только кивнул и вышел наружу.

Алиса шагнула было за Михаем, но на пороге ее остановила тишина. Не та тишина, что бывает в пустых домах, — другая, настороженная. Она обернулась.

Лева не шел.

Он сидел в самом темном углу кухни, у стены, превратившись в напряженный серый комок шерсти. Лапа его ритмично скребла по камню — не по-кошачьи, не играючи, а с какой-то одержимой целеустремленностью.

— Лева, — позвала она тихо, но кот даже ухом не повел.

Алиса вздохнула, вернулась. Присела на корточки рядом, и только тогда увидела: под его когтями не просто камень, а край чего-то металлического. Темного, старого, почти утонувшего в земляном полу. Крышка. Или ручка.

— Клад, что ли? — шепнула она скорее себе, чем коту, и осторожно отодвинула его в сторону.

Лева возмущенно фыркнул, но остался рядом, уселся, обернув хвост лапами, и уставился на ее руки с видом строгого прораба.

Алиса подцепила край пальцами. Крышка поддалась не сразу, со скрежетом, словно нехотя отпуская то, что прятала годы. Потянула сильнее — и в лицо пахнуло холодом и землей. Под крышкой оказалась яма. Неглубокая, аккуратно выложенная камнем. Старый погребок. Забытый. Потерянный.

Она сунула руку внутрь, пошарила в темноте. Пальцы наткнулись на что-то твердое, шершавое, завернутое в тряпку. Потянула.

Тряпка рассыпалась в прах, едва коснувшись воздуха, — и в ладонях Алисы остался горшок. Глиняный, темный, с плотной крышкой, залитой по краям воском. Запечатанный так, будто его прятали от самого времени.

— Ничего себе, — выдохнула она, и звук собственного голоса показался чужим.

Сверху, с лестницы, донеслись шаги. Хромые, торопливые. Михай.

— Вы там живы? — Голос его отразился от стен, и в нем впервые проскользнуло что-то похожее на беспокойство.

— Идите сюда, — негромко сказала Алиса, не оборачиваясь. — Быстро.

Он появился в проеме через несколько секунд, замер, разглядывая картину: она сидит на корточках, в руках — горшок, рядом довольно жмурится кот.

Михай шагнул ближе, присел рядом, молча взял горшок, повертел в руках. Ноготь скребанул по воску. Поднес к лицу, принюхался. Брови его дрогнули, разглаживая морщины усталости.

— Мед, — сказал он негромко, и в голосе прорезалось удивление. — Старый. Еще бабка прошлого барона ставила меды. Говорят, до ста лет хранятся. И не портятся. Целый погребок с медовыми горшками – это нужная находка.

Внутри Алисы что-то дрогнуло. Маленький, теплый огонек, которого она не чувствовала с того самого момента, как ступила на эту разбитую дорогу.

— Открывай, — сказала она тихо, но твердо.

Он поднял на нее глаза. Взгляд уже не тот — не усталый, не отстраненный. В нем проступило живое, острое любопытство.

— Мед — это сахар. А сахар — это сила. Брага, лепешки, или просто так, чтобы чувствовать, что мы не сдохли. — Она кивнула на горшок. — Открывай, Михай.

Он смотрел на нее еще мгновение, словно видел впервые. Потом коротко хмыкнул — и принялся ломать воск.

Алиса перевела дух и погладила Леву. Кот терся о ногу, довольно щурясь, — требовал законную долю за находку.

ГЛАВА 2: ПОХЛЕБКА

Вечер опустился на Каменный Лог быстро и неприветливо. Серые сумерки выползли из леса, затянули небо, и сразу стало холодно. Алиса сидела на бревне у костра, который Михай развел посреди двора, и с ужасом смотрела на то, что местные называли «ужином».

В котле, подвешенном над костром, булькало нечто. Серо-бурое, бесформенное, оно пузырилось и плевалось, наполняя вечерний воздух ароматом, от которого Лева, присевший рядом с Алисой, демонстративно отвернулся. Кот задрал морду к небу и принялся вылизывать лапу с таким выражением, будто его, потомственного аристократа,