Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Рисуй медленно, — сказала я. — Если рука дрожит, не останавливайся. Просто рисуй, как дрожит.

Лучик закончил первым. Волк с человечьими ладонями смотрел на меня со стены пустыми глазами, и под его лапами, которых он еще не дорисовал, уже начинал проступать запах, густой, медный, какой бывает у старого железа, забытого в колодце. Я принюхалась, и у меня свело челюсть.

— Мира, останови руку, — сказала я.

Она не остановила. Она вела свою тень дальше, и арбалет на рисунке стал длиннее, а у тени прорезались плечи. Тень оживала медленно, как разбуженная кошка, и я впервые поняла, что они не просто рисуют. Они вытаскивают наружу то, что дом впитал.

Я встала. Не как воспитательница, не как учительница, а как человек, который только что понял, что его работа здесь будет не про уголь и не про кашу. Я подошла к двери, прислушалась, потом вернулась, села на корточки перед Мирой и тихо сказала:

— Кто этот человек с арбалетом?

Она подняла на меня глаза, и в них не было слез. Только усталая точность.

— Не знаю, — сказала она. — Но мама его видела. Она перестала спать за неделю до того, как ушла.

Я положила руку на стену рядом с ее тенью. Под штукатуркой было холодно, и этот холод не был зимним. Я узнала его — так пахнет чужое поле, которому здесь не место.

— Не рисуй больше, — сказала я. — Ни сегодня. Убери уголь.

Лучик послушно отполз, и я заметила, что он зажимает левую руку в кулак так, будто ему больно разжать пальцы. Я взяла его за запястье, мягко, как берут котенка, и повернула ладонь. На подушечках, там, где у ребенка должны быть мягкие линии жизни, темнели три узкие полоски, будто кто-то держал его за руку слишком крепко и слишком часто. Я отпустила руку, и сердце у меня упало, потому что я знала эти полоски. Их оставляет альфа, когда забывает силу.

Я подняла голову. За дверью кто-то стоял. Я не видела, я слышала, как чужое дыхание сбилось, и поняла, что Марек стоит за косяком и слушает, и слышит сейчас про себя больше, чем я собиралась ему сказать вслух.

Я встала, подошла к двери и открыла ее сама, прежде чем он успел стукнуть или не стукнуть. Он стоял в полушаге, рука занесена для стука, и на лице его было выражение мужчины, которому только что показали его же собственный почерк.

— Зайдите, — сказала я. — Тихо. Закройте за собой дверь.

Он вошел. Детская сразу стала меньше, и я увидела, как Мира подобрала ноги под себя, а Лучик прижался к моему бедру, и оба сделались меньше, чем были. Я встала между ними и им.

— Мне нужно увидеть ваши руки, — сказала я. — Обе. И я хочу, чтобы вы не командовали сейчас ни мне, ни им. Ни одной мысли.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила его снять кожу. Я не отвела взгляд.

— Это не про послушание, — сказала я. — Это про то, что я только что видела на руке вашего сына. Я хочу знать, чьи это пальцы. Если ваши — я уйду до темноты. Если чужие — я останусь и буду работать.

Марек медленно, через силу, разжал кулаки. На его правой ладони, прямо поверх линии жизни, лежал свежий красный рубец, будто он только сегодня ночью кого-то держал слишком крепко. На левой ладони было чисто.

— Мои, — сказал он. — Но не сегодня.

Я кивнула и ничего не сказала, потому что в этой тишине и было все, что нужно было сказать.

— А теперь нарисуйте, кто придет.

Мира посмотрела на меня долго, без выражения, потом опустила уголь к стене. Ее рука дрожала, и я положила свою ладонь рядом, не касаясь, чтобы она видела, что я рядом, но не веду.

За стеной снова ходил Марек. На этот раз он не останавливался у двери, и это было лучше, чем все его слова.

Глава 2 Ключ от кухни

Я сняла с гвоздя медный ключ и положила его в карман. Тяжелый, холодный, с бороздой от чужой руки. На нем больше не было моей школы. Я заперла дверь лечебной снаружи, спрятала связку в карман и пошла по двору к кухне, потому что мне нужно было место, куда можно войти.

У крыльца пахло подгоревшим пирогом и чужой тревогой. Дора стояла у стола, руки в муке, взгляд приклеен к двери. Я положила ключ на край разделочной доски.

— Это от чего?

— От вашей школы, — ответила я. — Больше ничего от нее не осталось.

Она посмотрела на ключ так, будто там лежала дохлая мышь.

— Положи, где взяла, девонька. Не таскай через порог чужие вещи. У нас тут свои порядки.

Я не убрала руку.

— Мне нужна комната. Любая, где есть печь и замок. Я буду работать, не просто спать. Готовлю, лечу, учу детей читать по запаху трав. Мне не нужно жалование. Мне нужно место, где совет не сможет выставить меня утром за дверь как опозоренную.

Дора вытерла руки о передник, подошла ближе, понюхала воздух у моего плеча. Так старые волчицы проверяют, не пахнет ли от чужой крови. Я стояла ровно.

— От тебя пахнет чужим домом, — сказала она. — Это плохо для нашего альфы. У него жена погибла, дети не спят. Он ищет женщину, которая умеет с травами, а не ту, что приходит с улицы с ключом в кармане.

— Я и есть та, что с травами, — сказала я. — Ключ я положила, потому что мне больше некуда его девать.

Дора взяла ключ двумя пальцами, повертела, положила обратно на доску. Потом открыла шкафчик у печи, достала связку поменьше, протянула мне.

— Сторожка при усадьбе, — сказала она. — Маленькая, но с печью и замком. Будешь кормиться с кухни, спать отдельно, к детям не входить без зова. Через две недели приедет одобренная стаей. Если к тому времени не уйдешь сама, уйдешь по решению круга.

Я взяла ключ. Медный, поменьше, холоднее того, школьного.

— А если я уйду сама, — спросила я, — куда?

Она пожала плечами.

— Куда угодно. Только не сюда. У нас не любят, когда чужая приходит с готовым ответом.

Я положила ключ в правый карман, школьный переложила в левый. Они стукнулись друг о друга глухо, как два разных дома. Я вышла на крыльцо.

Ветер с севера тянул запах хвои и холодной золы.