100 килограмм Покорности - Ольга Дашкова

Он открыл дверь и пропустил меня вперед.

Комната была небольшой, но такой, что перехватывало дыхание. Темно-красные стены. Тяжелые шторы. Несколько свечей в высоких подсвечниках, и их свет падал мягко, без теней.

В центре была широкая кушетка. А с потолка свисали кожаные ремни на специальной конструкции. Я остановилась посреди комнаты. По коже пробежали мурашки. Не от страха, а от чего-то острее.

Он закрыл дверь. Встал позади меня, совсем близко — не касаясь, просто близко. Я чувствовала тепло его тела, как второй источник света.

— Ты можешь в любой момент сказать «красный», — произнес тихо. — Все остановится немедленно. Без вопросов. Без объяснений, — пауза. — Но если скажешь «зеленый»…

— Зеленый, — прошептала раньше, чем он договорил.

Тишина. Потом я почувствовала его улыбку, даже не видя лица.

— Хорошо.

Алекс взял мои руки, медленно, без спешки, поднял их вверх. Кожаные ремни легли на запястья мягко, почти нежно. Щелкнула застежка. Цепь натянулась, и мои руки оказались над головой.

Я стояла вытянутая, открытая, беззащитная.

И не было ни одного слова, которым я могла бы описать то, что почувствовала в эту секунду. Уязвимость и свобода одновременно, как будто это не противоположности, а одно и то же.

Алекс обошел меня медленно, не торопясь. Его взгляд скользил по плечам, по груди, по бедрам, без жадности, но с таким теплым, пристальным вниманием, от которого хочется плакать. Не от стыда. От чего-то другого. От того, что так давно никто не смотрел.

— Ты красивая, Лили, — сказал тихо. — Очень красивая. И я намерен тебе это доказать.

Его пальцы коснулись моей шеи — едва-едва. Медленно провели вниз, по ключицам, по краю корсета. Соски затвердели мгновенно, почти болезненно.

— Дыши, — прошептал. — Не сдерживай себя. Я хочу слышать каждый твой звук.

И что-то во мне, та самая правильная, осторожная Виктория в эту секунду тихо закрыла глаза и сдалась.

Его ладони скользнули по талии, опустились ниже. Губы коснулись шеи медленно, обжигающе, оставляя после себя легкий озноб. Почувствовала, как пальцы неторопливо начинают расшнуровывать корсет на спине.

Корсет ослаб, а потом совсем упал к моим ногам. Руки Алекса накрыли грудь. Большими пальцами он медленно провел по соскам. Я тихо застонала и сама не узнала этот звук. Слишком давно его не слышала. Слишком давно забыла, что умею так.

— Вот так, — сказал с тихим одобрением. — Не прячь свое тело. Я хочу тебя видеть.

Он ласкал меня медленно, методично, с каким-то почти невыносимым терпением и целовал в шею. Его вторая рука опустилась ниже, по животу, по бедру, сквозь тонкий капрон колготок накрыла промежность, задрав мини-юбку.

Я была уже до неприличия мокрая, а когда его пальцы прошлись по киске, я выгнулась и громко застонала.

— Боже…

— Я чувствую твою влагу, — произнес он с таким тихим, теплым удовлетворением, что я почувствовала, как внутри все сжалось и тут же отпустило. — Это прекрасно. Именно так и должно быть.

Я висела на ремнях, дрожала и уже не пыталась сдерживать ни звуки, ни дыхание, ни слезы, которые почему-то щипали под маской. Не от боли. От того, что это было так невыносимо хорошо — после четырех лет ватной тишины.

— Алекс…

— Да, Лили?

— Пожалуйста…

Он улыбнулся мне в кожу.

— Пожалуйста — что?

— Еще, — выдохнула. — Просто — еще.

Одним движением он разорвал колготки, убрал тонкую полоску трусиков в сторону и провел пальцами по половым губам и клитору. Я закусила губу, но звук все равно вырвался.

— Вот так? — спросил он, медленно входя в меня пальцем.

— Да… — только и смогла ответить.

Второй палец. Медленный, точный ритм. Большой палец — на клитор, осторожно, но с таким знанием, будто он уже давно знал карту моего тела наизусть.

Бедра дрожали. Руки тянули ремни. Внутри нарастала волна — огромная, горячая, неотвратимая.

— Ты такая чувствительная, — прошептал он мне в ухо. — Такая живая. Я хочу услышать, как ты отпускаешь себя.

— Алекс… я… я сейчас…

— Кончай, — сказал он тихо. Не грубо. Не жестко. Просто — как разрешение.

Как будто кто-то наконец сказал: можно.

Волна накрыла меня с головой.

Я кричала не думая, не стесняясь, не контролируя. Дергалась в ремнях, дрожала, всхлипывала. Он не останавливался, продлевая это до самого края, пока я не начала задыхаться от переизбытка ощущений, тепла, чего-то, у чего не было названия.

Когда я полностью обмякла, как тряпичная кукла, он медленно убрал пальцы.

Поднес их к моим губам.

— Открой рот, — сказал мягко.

Я открыла. Послушно. Без колебаний — что само по себе было странно, потому что я не умею быть послушной. Никогда не умела.

Я почувствовала собственный вкус на его пальцах.

Он смотрел на меня сверху вниз — с темным, тихим, почти первобытным удовольствием. Как человек, который получил именно то, что хотел. И собирается получить еще.

— Хорошая девочка, — произнес негромко.

И от этих двух слов во мне что-то окончательно сломалось.

Или, может быть, наконец открылось.

Глава 4

Утро. Совещание. Я сидел во главе длинного овального стола в переговорной на двадцать шестом этаже нашего главного офиса и делал вид, что слушаю.

Финансовый директор, Сергей Петрович, уже пятнадцать минут бубнил про квартальные показатели, графики на проекторе менялись один за другим, цифры плясали перед глазами.

Кто-то из маркетинга кивал, кто-то делал пометки в планшете. Я же держал в руке ручку, постукивал ею по столешнице и думал только об одном: о том, как вчера вечером мои пальцы были глубоко внутри пышной блондинки, а она кричала так, будто весь мир сузился до этой комнаты, до ремней над головой и моего голоса у ее уха.

— Глеб Ильич, вы согласны с предложением по оптимизации? — спросил Сергей Петрович, глядя на меня поверх очков.

Я моргнул. Реальность вернулась рывком, как будто кто-то дернул за невидимую нить. Сердце стучало тяжело, в висках пульсировала кровь. Я кивнул, хотя понятия не имел, о чем он только что говорил.

— Продолжай, — сказал ровным голосом. — Я слушаю.

Но я не слушал. Я снова был там.

В той полутемной комнате с темно-красными стенами. Свечи трещали тихо, запах воска и кожи смешивался с женским сладким ароматом.

Лили висела на ремнях, руки над головой, тело вытянуто, как струна. Корсет уже валялся у ее ног, колготки разорваны, трусики сдвинуты в сторону.

Грудь вздымалась тяжело, соски твердые, темно-розовые, блестели после того, как я их жадно вылизывал.

Живот мягкий, женственный, бедра широкие, именно такие, какие